– Бедняжка. – Он покачал головой. – Как… скверно.

– Старая история, – сказала Маб. – Женщина оказывается в положении, и если мужчина отказывается жениться, выбор невелик. Либо надеяться на выкидыш («Или предпринять что-то, пусть это и может тебя убить»), либо уехать куда-нибудь, родить ребенка и отдать его на усыновление.

– Либо уехать вместе с матерью туда, где никто тебя не знает, и назваться в больнице ее именем вместо своего, – спокойно произнес Фрэнсис. – А потом вернуться домой и сказать друзьям и родным, что это ее младенец, а у тебя новорожденная сестренка.

Маб застыла. На мгновение ей показалось, что сердце перестало биться.

– Ох. – Он повернулся к ней лицом, держа руки в карманах. Вид у него был огорченный. – Я вовсе не хотел тебя так оглушить… Я думал, ты давно догадалась, что я знаю.

Маб по-прежнему не была уверена, бьется ли ее сердце.

– Как?.. – выдавила она и почувствовала спазм в горле.

– Когда я впервые увидел тебя с Люси. Ты так на нее смотрела… всего миг, когда ты погладила ее по волосам.

«Я выдала себя с головой». Надо же было столько лет соблюдать строжайшую осторожность, а потом всего один раз не так посмотреть на Люси, когда за тобой наблюдает некто неравнодушный.

– Меня это не шокировало, Маб. Я и раньше слыхал о подобном.

Прошло несколько недель после той кошмарной ночи, когда Маб бросили у дороги, прежде чем она поняла, что носит под сердцем Люси. К тому времени она скорее бы дала разодрать себя на кусочки раскаленными щипцами, чем попытаться снова связаться с Джеффри Ирвингом.

– И потому первое, что ты у меня попросила, – не соглашусь ли я взять Люси к нам в дом, – добавил Фрэнсис. – Я понимал, почему это так важно для тебя.

– Моя мать… Она не очень хорошая мать. – Маб чувствовала, что слова застревают на языке. – Она раздает подзатыльники, ей все равно, что дети бегают по двору в рваных трусах, и при первой возможности она заберет Люси из школы и отправит работать. Так она поступала со всеми своими детьми. Она не злая, просто у нее кончилось терпение и она устала. Но я не смею ее поучать, ведь она согласилась воспитывать мою… – Маб молчала почти целую минуту. Она еще ни разу не произносила эти слова вслух и даже в уме очень редко себе это позволяла. С того дня, когда она родила в безликой больнице для бедных и увидела, как младенца уносят, обернув в одеяльце, она беспрестанно твердила себе: «Это моя сестра. Это моя сестренка Люси». – …Согласилась воспитывать мою дочь, – прошептала Маб, чувствуя, как начинают капать слезы. – Ма могла этого не делать. Она могла просто выставить меня на улицу. Могла дать мне пару фунтов и приказать избавиться… Могла рассказать всем соседям, какая я шлюха. Наедине она не раз меня так называла и пощечин надавала от души, но все же сказала, что не допустит, чтобы ее младшая дочь окочурилась где-нибудь на заднем дворе с вешалкой[66] и бутылкой джина. А потом начала говорить соседям, что, похоже, я все-таки буду не самой младшей, и к концу недели все уже слыхали, как они с отцом провели вместе выходные, когда он в последний раз приезжал в город, прежде чем она насовсем выставила его из дома, а теперь подумывает съездить вместе со мной к нему на север, поглядеть, как оно сложится. И никто особо не удивился, когда шесть месяцев спустя она вернулась домой с младенцем на руках. Конечно, некоторые догадывались, как все обстояло на самом деле, но официальное объяснение есть, а это главное. – Маб смахнула с лица слезы и капли дождя.. – Так что я не имею права говорить, будто моя мать плохо растит Люси. Она вообще могла за это не браться.