Как я и надеялась, в церкви нашлась неболь-шая скамеечка, где мы со Стейси смогли передохнуть, пока Мамарина рассеянно бродила внутри, машинально крестясь перед огромным, резным, к самому потолку уходившим иконостасом. Людей было мало, так что я могла присматривать за ней, не спуская с нее глаз. В какой-то момент она подошла к батюшке под благословение и, кажется, сумела ему сказать что-то, что его удивило, но, секунду помешкав, он отпустил ее, перекрестив. Стейси вновь задремала.

До дома на Большой Морской мы добрались без всяких приключений. Это был старый двухэтажный особняк в самом конце улицы: раньше это означало, что настой богатства и пресыщенности, явственно разлитый в здешнем воздухе, начал немного выдыхаться (министры и промышленники старались селиться поближе к Невскому), теперь же это не значило ничего. Таблички у двери были предусмотрительно скручены, но пытливый представитель какого-нибудь ревкома быстро бы сообразил, что дело тут нечисто: судя по следам, их было всего две, так что внутри жили типичные буржуи. Входная дверь была не заперта, швейцар отсутствовал, а когда мы вошли внутрь, то убедились, что и жители — по крайней мере те, что некогда занимали квартиру на первом этаже, — тоже куда-то подевались. Впрочем, немудрено — защищавшие их квартиру тяжелые дубовые двери были даже не взломаны, а как будто выдавлены внутрь, словно крепостные ворота под натиском стенобитных орудий. Для приличия постучав, мы вошли внутрь.

Хотя мне и казалось, что за минувшие полгода-год я повидала всякого, увиденная картина поразила меня до глубины души. Вероятно, вломившиеся туда большевики искали какие-то ценности, спрятанные хозяевами: это могло бы объяснить, почему вскрыт паркет или выпотрошены стулья. Но в какой-то момент, похоже, демон разрушения овладел ими, полностью их себе подчинив, ибо в большей части содеянного нельзя было найти никакого практического смысла. В первой комнате, вероятно столовой, шкафы стояли нараспашку с выломанными дверцами, а пол был покрыт осколками фарфора и стекла; большая хрустальная люстра была сорвана, разбита и брошена тут же, посередине. Стол, скособочившись, стоял в углу — у него была выломана ножка, которой, используя ее как дубинку, крушили остальное. Примечательно, что варвары не тронули висевшие тут же семейные портреты: очевидно, им доставляло особенное удовольствие бесноваться под взглядами, хоть и нарисованными, бывших владельцев.

Из столовой вел коридор, все двери вдоль которого также были распахнуты. В комнате, служившей, очевидно, будуаром хозяйки (вся она была некогда обтянута розовым шелком, обрывки которого по-прежнему кое-где свисали со стен), пол был завален осколками большого зеркала, деревянная опустевшая рама которого валялась тут же. В следующей комнате, библиотеке, на полу лежали груды книг, причем нападавшие не просто вывалили их из шкафов, но и, собрав в кучи, вероятно, прыгали на них, чтобы сильнее испортить. Книги были в основном старые, еще прошлого века, в коричневых телячьих золототисненых переплетах. Некоторые из них были просто разорваны пополам. Судя по стоявшему в воздухе тяжелому запаху, закончив разрушение (книги, между прочим, не так хрупки, как кажутся на первый взгляд), они еще и дополнительно их осквернили.