Она стала перелезать прямо через решетку набережной, что казалось чистым самоубийством: после недавних оттепелей лед, особенно рядом с берегами, вряд ли выдержал бы ее вес. Не помню, упоминала ли я ранее, что Мамарина, благодаря крупному телосложению, обладала значительной силой: так бы я ее, конечно, перехватила, но, поскольку я держала Стейси (тем временем проснувшуюся и немедленно зарыдавшую), я могла действовать только одной рукой. Ее крики и сама нелепая сцена, в которую мы оказались вовлечены, привлекли лишнее внимание, так что вокруг нас уже начала собираться разношерстная толпа.

— Допилась барынька, — пробасил кто-то сочувственно.

— Сей год многие пьють без просыпу, — подхватил писклявый бабий голос.

Мамарина обернулась.

— Да поднимите же его! Он простудится!

Помощь прибыла с неожиданной стороны: к нам быстрыми шагами приблизились двое в штатской одежде, но с красными нарукавными повязками и с оружием: очевидно, это была какая-то красная полиция, заведенная большевиками, чтобы поддерживать в городе хотя бы видимость порядка. Были они совсем молодыми, почти мальчиками, хотя на их юные лица легла уже какая-то особенная печать неправедно доставшейся и во вред используемой власти, которая бывает иногда у докторов, привратников или сторожей.

— Что тут происходит? — обратился один из них ко мне. Судя по особенному петербургскому выговору, был он из благородных — может быть, студент или гимназист восьмого класса.

— Моей спутнице показалось, что вот тот мужчина на льду — ее старый знакомый.

— Вот этот мертвец?

— Да.

— Ох эти расстроенные нервы… — насмешливо протянул юноша и, сняв с плеча винтовку, вдруг выстрелил прямо по лежащему на льду телу. Мамарина завизжала. Даже сквозь окутавший нас кисленький дымок видно было, как дернулась нога покойника, когда в нее попала пуля, — но очевидно, что никакой живой человек не мог бы вынести такого. По льду побежали несколько сизых трещинок.

— Уводите-ка свою подругу, — сказал мне гимназист с красной повязкой. — Народ сейчас как будто не в себе, не приведи чего на вас набросится.

Мамарина, потерявшая после выстрела весь свой запал и только взглядывавшая с ненавистью заплаканными глазами на стрелявшего, дала себя увести. Я понимала, что затишье это ненадолго, так что лихорадочно соображала, где бы нам отсидеться: возвращаться домой она, скорее всего, отказалась бы, а являться в таком состоянии для разговора с ложным дядюшкой было бы неразумно. К счастью, вскоре справа показалась небольшая церковь, и я, ни слова не говоря, повела Мамарину к ней. Не знаю в точности, на что я рассчитывала — может быть, на особенное умиротворение, снисходящее обычно в храме на всякого крещеного человека, а может быть, мне просто хотелось ненадолго присесть и дать отдых руке: хоть Стейси и весила совсем немного, но к исходу второго часа даже это легкое бремя начинало тяготить.