5
Следующим утром мы все втроем отправились проведать Гавриила Степановича. Сперва я думала, что Мамарина пойдет одна, оставив мне Стейси, но она отчего-то заупрямилась и пожелала непременно взять ее с собой — может быть, в надежде дополнительно того разжалобить, а отпустить их вместе я, конечно, не могла. По пути я со все возрастающим изумлением осматривала хорошо знакомый город. Вчера он показался мне опустевшим, но это было не так: просто в нем как будто полностью сменилось население. По Невскому, по бывшему праздничному, чистому, цветному Невскому катилась серая, мрачная, дурно пахнущая толпа. Сотни и тысячи людей пришли вдруг в какое-то общее возбуждение и двинулись в путь, попирая сложившийся порядок вещей: как если бы вдруг население всех ульев на пасеке бросило бы труд и прокорм и стало бы виться в какой-то бессмысленной и безнадежной предсмертной воздушной пляске. Это общее движение, если всмотреться в него, распадалось на отдельные несмешивающиеся фрагменты: крестьянские телеги двигались вместе с щегольскими шарабанами; на огромной скорости, с пулеметными трелями мотора, пролетала мотоциклетка, которой правил, лихо откинувшись, кто-то чер-ный, чумазый, кожаный, в авиационных очках; маршировал шинельный отряд, поблескивая сталью штыков; брели какие-то непонятные, невообразимые лица, словно ожившие персонажи фантасмагорий — что заставило их сняться с места? В поисках чего оказались они этим холодным утром на главной улице погибшей страны? Мне показалось на секунду, что, как черви, появляющиеся в покойнике, они вывелись вдруг из кем-то отложенных яиц, чтобы довершить истребление России, но Мамарина, по-школьному подергав за рукав, вывела меня из транса.
— Давайте здесь пройдем, — прошептала она, показывая направо, вдоль Фонтанки.
Нам это было не по пути, но спорить с ней мне не хотелось, да и выглядела она не лучшим образом: вероятно, нынешний Петроград совсем не был похож на те картины, которые она, по собственным воспоминаниям или по фотографиям в «Ниве», успела сложить у себя в голове. Дома стояли неживые; парадные по большей части были заколочены, многие окна выбиты. Когда мы свернули с Невского, людей и экипажей стало попадаться меньше. Вдруг Мамарина взвизгнула и залепетала что-то, указывая вниз, на лед реки. Там, раскинув руки, лицом вниз лежал человек; чуть поодаль валялся его картуз. Ноги в рваных сапогах были нелепо сведены носками внутрь, как будто он собирался показывать балетное па.
— Это он, он! — истерически кричала Мамарина. — Это доктор. Петр Генрихович, вставайте! Эй, эй, помогите ему.