Здесь, конечно, сошлись несколько корневых черт человеческой психологии. Каждый двуногий, сколь бы мрачен он ни был и каким бы печальным голосом ни рассказывал о себе, по природе — неисправимый оптимист. Конечно, невозможно, немыслимо было поверить, что привычный уклад жизни поломался навсегда и безвозвратно — и казалось, что, немного повихляв, жизнь вдруг вскочит обратно в старые рельсы. Другая особенность момента состояла в том, что в первых месяцах революции было не так уж много пугающего: ее лозунги (особенно февральские) были настолько правильными, возглашавшие их предводители такими симпатичными, что большинство обывателей никак не могли предположить, какие клыки и когти мгновенно вырастут у всех этих славных господ в самом непродолжительном времени. Гавриил Степанович отнюдь не настолько был ими очарован, как большинство его современников, но даже он не осознавал вначале всей серьезности момента.

Твердо решив к весне, что посвященную гедонизму старость можно провести вместо Волги где-нибудь под Сен-Рафаэлем, он дал телеграмму самарскому маклеру, с которым несколько раз имел дело и через которого, собственно, и приобреталось несколькими годами ранее будущее Монрепо. И тут, на беду, маклер продемонстрировал какую-то излишнюю, необычную даже для своего опыта торопливость, немедленно ответив телеграммой, что на примете есть покупатель, очень интересующийся усадьбой и готовый мгновенно раскошелиться. Тут-то «проклятая психология» и поднялась в полный рост — все долго лелеемые мечты вдруг возникли снова, но только, словно в комической фильме, во всех прельстительных сценах вместо Гаврилы Степановича фигурировал вдруг совершенно другой герой остро отталкивающей наружности: он катался на лодочке по Волге, он вытаскивал судака на уду, он нюхал розовый куст и прогуливался в летнем костюме под ручку с красоткой, чьи черты казались одновременно чужими и знакомыми. Викулин затаился — не отвечал на телеграммы, которые слал встревоженный маклер, и вообще впал в какой-то род анабиоза, а когда очнулся — в Поволжье крестьяне, науськиваемые эсеровскими агитаторами, уже вовсю захватывали землю, барские дома горели один за другим, и продать ничего и никому было уже совершенно невозможно.

Тут бы ему собрать все, что было к этом моменту скоплено и собрано, и все-таки уехать хоть в Финляндию, но — как, покряхтывая, он говорил нам, — «все мы задним умом крепки». Все лето, пока отъезд в практическом смысле не представлял особенных трудностей, он возился с остававшимися делами: то договаривался с Публичной библиотекой о передаче ей семейного архива, потом, уже договорившись, начинал сам его пересматривать, чтобы не допустить обнародования каких-то древних интимных тайн, то обходил лавки антикваров с фотографией картины, некогда купленной им во Франции, — в общем, как будто специально тянул время, пока, наконец, выезд за границу не сделался практически невозможным.