— Что вам угодно? — проговорил он высоким скрипучим голосом, какой бывает у долго молчавшего человека, который как будто отвык разговаривать.

— Мы ищем Гаврилу Степановича Викулина.

— Товарищ Викулин давно тут не живет, — прошамкал старик, остро поглядывая на нас. — Товарищ Викулин как изволили минувшей весной переехать в Териоки, так и не изволили возвращаться, только справиться присылают о том, что кругом делается, и, получив свежие известия, изволят оставаться в дачном своем обиталище, на лоне, как говорится, северной природы.

Смотря на оперного старичка, который как-то особенно двигал нижней челюстью, когда говорил, я вдруг услышала со стороны Мамариной какое-то странное повизгивание — и, только взглянув на нее в смутном свете подъезда, поняла, что она бьется в припадке истерического хохота.

— Борода, борода… — проговорила она, показывая пальцем на старика. — Уголок отошел…

Тот мгновенно посуровел, сбросил дверную цепочку и буквально затащил нас в квартиру.

— Ну здравствуй, Лизанька, — проговорил он, кривясь и жмурясь, но уже нормальным человеческим голосом. — С чем пожаловала?

По долгу, так сказать, службы я столько раз видела людей в разной степени перепуганных, что могла бы, кажется, их классифицировать, но Гавриил Степанович не попадал ни в одну из категорий. Скорее всего, он не вскакивал ночью с тяжко бьющимся сердцем и уж точно не седел от ужаса за одну ночь, как бывает с увидевшими привидение, — но страхом как будто извлекло становой хребет его воли, так что он впал в ту особенную апатию, которая часто сопровождает смирение с непредставимым, вроде несомненных симптомов роко-вой болезни.

Внешне его жизнь как раз казалась, по сравнению с другими, почти завидной: хотя департамент, в котором он прежде служил, закрылся еще весной, сам он, как человек основательный и предприимчивый, сохранил изрядную часть своих сбережений. Вообще цинизм, так часто выручавший его в финансовых делах, не позволил ему разделить общие восторги еще в феврале: покуда большинство его знакомых и приятелей, нацепив красные банты, приветствовали падение проклятого царского режима, он спешно избавлялся от акций «Каспийского товарищества», «Угольных копей Победенко», «Бакинского нефтяного общества» и прочих, переводя деньги в надежнейшие банки Франции и Англии. Оставалось еще ликвидировать несколько наиболее трудных для продажи активов, включая жемчужину его владений: роскошную усадьбу где-то на Волге, которую он, купив несколько лет назад, любовно обустраивал, надеясь, выйдя в отставку, поселиться там на склоне лет. Тут-то его и подстерегала, как он сам выражался, «проклятая психология»: ему до такой степени было жалко даже не саму усадьбу (в которую между тем были вложены многие десятки тысяч), но скорее свою мечту о ней, да даже и не о ней, а о себе самом, в ней пребывающем, что он фатально затянул с продажей.