На картине двое мальчиков, по виду лет двенадцати-пятнадцати, держали в руках носилки, на которых сидел раненый ангел. Фоном служил суровый северный пейзаж, похожий отчасти на нашу Вологду — серо-ржавый берег озера, каким он бывает поздней осенью и ранней весной: здесь была весна, поскольку видны были несколько растущих тут и там куп белых цветов. Букет таких цветов, уже поникших, был зажат в правой руке ангела. Светловолосый ангел был одет в какую-то белую тунику, не только не скрывавшую, но даже подчеркивавшую два огромных белых крыла у него (на самом деле, конечно, у нее) за спиной; одно из крыльев было окровавлено. Ее светлые, полудетские черты были почти скрыты от зрителя: он (она) опустила глаза долу, так что мы видим ее только в профиль. Так же в профиль виден и первый из мальчиков: одетый в черную простую одежду, грубые сапоги и шляпу-котелок, он угрюмо смотрит вперед, словно прикидывая, долго ли еще осталось идти. Второй мальчик, облаченный в посконную рубаху, напротив, смотрит прямо на нас с туповатым, злым, но в то же время явно виноватым выражением лица. Картина эта и сейчас стоит у меня перед глазами, так что я могу продолжать описывать ее с любыми подробностями, но вот чего я не могу — это передать впечатление, которое она производила на зрителя. Я спустила Стейси на пол и придерживала ее за руку, пока мы молча стояли перед картиной, разглядывая ее, — но вдруг заметила, что и Викулин, и Мамарина как-то странно на меня смотрят.

— А вы бывали в Париже, Серафима Ильинична? — спросила у меня Мамарина своим особенным сладким голосом, всегда меня раздражающим.

— Случалось, — буркнула я, не понимая пока, в чем подвох.

— А с какими-нибудь художниками там знакомились?

— А что, собственно, навело вас на эту мысль?

Тут взял слово Викулин:

— Лизочка, верно, подразумевает известное и даже в некотором роде чрезвычайное сходство между вами и тем, кто нарисован на картине. Поскольку счесть это случайностью совершенно невозможно, остается предположить, что вы для нее позировали, хотя это, конечно, тоже за гранью всякой вероятности.

Никто, конечно, не помнит своей внешности до такой степени, чтобы сразу опознать ее в случайных чертах на картине, но, присмотревшись, я должна была признать, что Мамарина и Викулин правы и что явное родство между мной и ангелом на картине действительно присутствует. Конечно, я никогда не была знакома с этим художником, кем бы он ни был (да, кажется, и вообще ни с каким художником), а просто ему где-то удалось разыскать существо одной породы со мной и изобразить его на холсте, а уж как он понял, какова его, этого существа, природа — неясно: может быть, угадал тем особенным чувством, которое в свое время продемонстрировал приказчик из книжной лавки, а может быть, и заслужил каким-то образом его, ангела, доверие (хотя в последнее, признаться, мне верилось с трудом). Забавно, что я, прямо побаиваясь разоблачения, не допускала и на секунду, что Викулин и Мамарина сообразят, в чем тут дело.