— Ну не знаю… — протянула я, изображая раздумье. — Сама я точно никогда ни для каких картин не позировала, да и с художниками знакома не была. Может быть, конечно, он с фотографии рисовал, но зачем?

— Что же это за фотография такая в профиль? — насмешливо сказала Мамарина.

— А, например, из полицейского дела, — парировала я и посмотрела на нее прямо. Она как-то стушевалась: еще несколько лет назад для любого интеллигента намек на нелады с полицией заведомо подогревал интерес к собеседнику — сейчас, конечно, все смешалось.

— Но скорее всего, — продолжала я, — это просто случайность: у меня очень распространенный тип внешности.

Мамарину, кажется, это объяснение удовлетворило: для натуры, подобной ей, признать собственную неуникальность, особенно с точки зрения внешности, было равносильно поражению — как в какой-то японской борьбе проигравший особенным образом стучит по полу, чтобы быть отпущенным зажавшим его в клещи соперником. Но вот Викулин, кажется, не поверил мне, и еще несколько раз на протяжении последующего разговора я ловила на себе прищуренный взгляд его острых глазок. Рассказывал он по преимуществу о том, как пытался эту картину продать: сделав кодаком несколько фотографий, он предлагал ее в разные столичные галереи, которые, вопреки ожиданию, не только не закрылись, но, напротив, расцвели с чрезвычайной пышностью — оказалось, что время смуты на эту торговлю действует в высшей степени освежающе. Многие лица, как и наш собеседник, старались спешно избавиться от движимого имущества; другие, пребывавшие в плену собирательской страсти, напротив, увидели лучшие за все обозримое время шансы пополнить свои коллекции. Но при этом отчего-то никто из антикваров не хотел связываться с этой картиной — либо из-за ее действительно немаленьких размеров, либо из-за очень уж необыкновенного сюжета. По словам Викулина, если ему и предлагали хоть какие-нибудь суммы, то самые незначительные, причем только после продажи, что его никоим образом не устраивало.

Но для меня главным во всей этой истории было то, что она напомнила о пакетах, переданных мне стариком Монаховым. Не сказать, чтобы я связывала с ними особенные ожидания, но внутреннее чутье совершенно недвусмысленно подсказывало мне, что это не просто злая шутка или выверты его болезненной фантазии. В конце концов, выполнив хотя бы первую часть его инструкций, касающуюся петроградского магазина, я ничего не теряла. Поэтому на следующий день, строго-настрого наказав Мамариной никуда не отлучаться из наших меблирашек, я взяла нужный конверт и отправилась в лавку Клочкова. Сердце мое, как это говорится по-русски, было, конечно, не на месте: хотя Мамарина, кажется, и вернулась наконец в свой прежний (впрочем, невеликий) разум, я понимала, что в любую секунду она может, повинуясь внезапному порыву, забыть про меня, про дочь, про все прочее и уйти, например, с цыганским табором — оставалось только уповать на то, что этот стих найдет на нее не в мое отсутствие. Тащить их с собой мне не слишком хотелось: если я правильно догадывалась, что именно находится в пакете, предстоящее мне занятие требовало особенной деликатности.