С годами я усвоил все интимные и обычные манеры, присущие женскому полу. Походка, реверансы, поклоны, круглые локти, рукопожатия, манера держать ноги сидя, взгляды и, наконец, кокетство привились мне с большой легкостью. Я требовал, чтобы на меня все обращали внимание, восхищаясь мною, и плакал, если мое появление в гостиной или <на> улице не вызывало возгласов восхищения. Говорил о себе я в женском роде, и так как некоторые разницы физического строения меня с моими подругами меня мало интриговали – все было благополучно. Я спал с женщинами, ходил туда, где и сегодня дамы купаются в женских купальнях, и проявил достаточные способности к игре в теннис, участвовал в double-dames² <2 нрзб>. Звали меня Лилей, а так как фамилия Зданевич не склоняется, то все обстояло благополучно. Многочисленные фотографии и портреты, писанные рядом светил, – неистощимая галерея моего детства³. На них я изображен во всех видах, которые мне придавала моя мать, борьба которой с моим полом как будто возрастала по мере того, как шло время. Я не вышивал – это правда, но рукоделия у нас были вообще воспрещены.

Ушей мне не прокололи только потому, что моя мать считает ношение серег варварством.

Мои волосы были светлые, густые и прямые. Это нарушало канон, созданный для меня моей матерью, – я должен был носить локоны длинные и обильные. Каждый вечер моя няня готовила груду бумажных папильоток, и полчаса уходило на то, чтобы навертеть на них мои непослушные волосы. Так ночи я проводил с ворохом бумаги на голове. Чтобы регулярно завивать меня, нужен был регулярный приток бумаги. И няня снимала одну за другой книги с полок библиотеки моего прадеда. Так постепенно с них исчезли Пушкин, Грибоедов, Расин, Державин и Hugo. По ночам, когда я спал, стихи просачивались мне в голову, и так, питаясь ими из года в год, я сделался поэтом. Восьми лет я написал в сотруд<ничестве> с моим старшим братом < стихотворение >, которое позже я опубликовал в “згА Якабы”: “Охоту на джи”.

Тогда решили, что мне пора учиться, и отдали меня в школу.

Мое появление в гимназии одетым девочкой вызвало переполох. Инспектор энергично протестовал. “Пусть это будет первым случаем совместного обучения”, сказала моя мать, – так я был принят в мужскую гимназию. Я быстро стал испытывать уродливость моего положения. Мои однокашники привыкли меня бить и щипать, а гимназисты старших классов всячески пытались меня развратить и растлить.

Эта обстановка развила во мне преждевременно мой пол. Пользуясь привилегией своего положения, я продолжала бывать в обществе девочек, отношение к которым сильно изменилось. И мне еще не было двенадцати лет, когда я изнасиловала одну из моих подруг. В дело вмешали полицию. Мировой судья, отдав меня на поруки родителям, потребовал <от н>их снять с меня женское платье. Вечером этого дня, последний раз гуляя в юбке, я развлекался во дворе нашего дома, прыгая с земляных кубов, оставшихся от выемки почвы, которую делали по соседству с нами, где отец мой строил новый дом. Возвышавшиеся на <нрзб>, они имели бока неравной высоты. Прыгая с низкого, я отбежала <нрзб> назад, чтобы разбежаться, и полетел назад. И я умерла.