Но все воображения умирают и все видения также. Крученых открыл, что заключительные строфы “Зги” построены так же, как “Горе от ума”: “хашАкай вЫисусь бааЮ яжуйиЯяхи баЮ аЮю згАгага сючЯли люлилЕли”. Это я украл у Грибоедова: “Ну, вот и день прошел, и с ним все призраки, весь чад и дым надежд, которые мне душу наполняли”⁷⁷. После последней подлости с Лилит, у которой я украл имя Ильи, ей ничего не осталось, как умереть. Это я, Илиазда, умер во второй раз, во втором периоде своей жизни. Тут только осталось вернуться к занимавшей меня издавна проблеме Ле-Дантю. И я на смертном одре, после того как женщина окончательно умерла во мне, написал последнюю драму из цикла “аслаабличий” – “Лидантю фарам”. Служите панихиду по умирающему Зданевичу. После “Острова Пасхи” совершается второе воскресение. И какая распущенность доводит меня вместо причастия перед смертью до кощунства. Вместо сошествия Святого Духа на апостолов, вызвавшего их глоссолалию, нисходит на меня Святой Запредухий. И второе пришествие нужно мне не для того, для чего оно вам:

Если женщина – мужчина, то почему и не стать нам однопроходными. По мне, покойнике, и о нем, покойнице, и по покойнице служат последнюю панихиду:

Я не буду читать сегодня этой моей неопубликованной и нечитанной еще драмы о том, как я, Орфей, растерзанный трупердами, сошел в ад. Коммерческие интересы и ваша усталость заставляют посвятить этому отдельный вечер.

Господа, на канонических портретах меня, покойника и святого, пишут с крыльями⁷⁹. Терентьев писал обо мне: ангел небольшого роста и наглый певец⁸⁰. Судейкин говорит: ангел миллиорк⁸¹. На портрете, который я, конечно, попрошу написать Фотинского, и никого другого, у меня тоже будут крылья⁸². Гончарова тоже написала мой портрет. Это потому, господа, что, еще раз говорю, я давно умер. Был сволочью, а из куколки моей выбился ангел.

Сейчас постучали в дверь – это femme de menage, она нашла утерянный лист. Вот он: выбираю из него то, что не было вписано:

Моя поэзия – доведение до конца всех тех тенденций, которые были заложены в моих предшественниках. Я понимаю поэзию как продукт болезни. У мертвого в гробу еще продолжают расти волосы, и когда бритых покойников открывали через несколько дней или недель, их находили бородатыми. Искусство давно умерло. Мое бездарное творчество с потугами на что-то, собирающее несколько любопытных в этот зал, – это борода, растущая на лице трупа. Дадаисты – пирующие черви: вот наша основная разница. Они пришли извне, я расту на теле, которое некогда было живым. Разве откроют гроб – увидят бороду, но на это мало шансов. Я творю потому, что на мне лежит печать поколений, потому, что дегенерация рода дала в конце концов такого беспринципного, грязного и преступного отщепенца, как я, который может жить, только духовно мошенничая и растлевая духовно и физически. Не дайте же мне беспокоить вас после смерти. Не дайте моей организации отравить ваше счастье, таланты и воздух.