Вот что писал Терентьев по поводу “Янки”:

“Сюжет простой: проходимец янко набрел на каких-то разбойников, которые в это время ссорились. Как человек совершенно посторонний и безличный – янко приневолен быть королем. Он боится. Его приклеивают к трону синдетиконом, янко пробует оторваться, ему помогает в этом какой-то немец ыренталь: оба кричат “вада”, но воды нет и янко падает под ножом разбойников, испуская “фью”. Вот и все. Это сюжет для вертепа или театра марионеток.

Можно видеть тут 19 век России.

Гадчино, дубовый буфет и Серафима Саровского.

Голос Ильи Зданевича слышен в “янке” достаточно хорошо, видна и постановка его на букву “ы”, что позволяет легко брать верхнее “й”:

“албанский изык с русским идет от ывонного”

“ывонный” язык открывает все чисто русские возможности, которые в “янке”, однако, не использованы: там нет ни одной женщины, ни одного “ьо”, – ни капли влаги”⁶⁵.

Он немного ошибся: женщина там есть, но она блоха. Третья, последняя битва с Лилей только начинается. Блоху не заметили, и я был заподозрен. Надо было отдохнуть. С дорогим di Lado мы уехали в Турцию, где странствовали по деревням, изучая древнюю живопись и архитектуру. В один из дней, когда мы жили в Ишхане⁶⁶, солдаты, проезжавшие на фронт, привезли нам единственный номер газеты – мы более двух месяцев не видели газет. В ней я прочел статью брата моего, художника, о смерти на войне художника Ле-Дантю⁶⁷.

Если имя этого живописца вам не знакомо, то это ничего не значит, вы вскоре его узнаете. Весь тот поток художественных идей, которые я излагаю, идет от него. Это была самая сильная фигура среди русских живописцев. Я сидел за столом в Ишхане и плакал. Второй и последний раз в жизни.

Стало ясно: война кончается. Тот круг идей, который начался в Албании, – принц Вид⁶⁸ – так называемый дурацкий вид – был исчерпан. Война была изжита. Свой настоящий круг начала революция.

Но авторы медленно и скучно, особенно когда они бездарны, как я, отражают совершающиеся идеи. С ди Ладо мы вернулись в Тифлис. Я открыл совместно с Крученых, туда приехавшим, “Университет 41°”. Продолжаю это дело я теперь в Париже. “Янко” мне опротивел. Нужно было искать новых оправданий. Женщина уже выросла в невесту, по восточным законам и нравам 14 лет вполне достаточно.

Я должен был писать снова. Вдохновение не приходило. Любви не было, и неоткуда было взяться. Я счастливо ухитрился заболеть брюшным тифом. Вот когда температура вскакивает до 41°. Почувствовав приступы анального творчества⁶⁹, я заявил на лекции о болезни и ушел в молельню.