Фельдмаршал инда закипел весь. «Вы чо, ребячье, врете? — вскричал. — Как я о том в полку объявлю? Да они убьют меня, не токмо что бранить станут, и правы будут! Нет, сие дело не по мне!» А далее он позвал брата Михаила с собою и прочь пошел, домой поехал... Более я ничего не знаю. Но надо бы Ивану Ильичу об том весть передать, как бы чего Долгорукие худого не учинили...

Федора так и подмывало спросить: откуда у нее такие-то сведения, сидючи в Замоскворечье? Но он понимал, что, во-первых, Прасковья не ответит, а во-вторых, и вопрос таковой был бы неприличен. «Господи, — думал про себя Федор с тоскою, — и почему это на мою долю таки конфиденции валятся?» Он уже решил про себя, что поедет, конечно, во дворец к Ивану Ильичу и отыщет его. То, что он узнал, было слишком важно, чтобы отказаться от такого поручения. Со вздохом поднялся он со скамьи.

— Съезди, батюшко, съезди, милостивец. Господь тебя не оставит за благое дело. Я бы и сама полетела, да ведь знаешь, чай, нельзя мне во дворец...

Прасковья мелко, мелко крестила Федора и себя и кланялась то ему, то иконам в красном углу залы.

— Некому мне более, Федя, дело то доверить. А ты человек надежной.... Да еще вот чего: человека-то мово, ворожея, возьми с собою. Он смирной, не обеспокоит...

Федор только рукой махнул: «Семь бед — один ответ!»

3

3

Горели костры на перекрестках московских улиц. Стояли возле огня сумрачные солдаты в епанчах, отогнув поля треуголок и натянув их на уши. Холод был лютый. Пламя костров тревожно прыгало на примкнутых байонетах. Темные фигуры редких прохожих стремительно перебегали от забора к забору, пригибаясь за сугробами. Тревожно было в Москве. «Кто станет править царством по смерти «второго императора» всероссийского? Как и посредством кого устроится наряд и земское строение земли русской?» Все эти непростые вопросы смущали в эти дни многих. Слишком хорошо помнили люди смуты московские: грозный голос набата, и рев озверевшей от свободы, от крови, от вседозволенности толпы, и красное зарево пожаров...

Чем ближе к лефортовскому дворцу, что стоял в Немецкой слободе, тем больше саней и кибиток попадалось Соймонову по дороге. Ехали министры Верховного тайного совета, ехали сенаторы, генералитет. Поспешали члены Синода. Никому ничего не сообщали, но, как всегда, все всё знали... Федор еле продрался. У замерзшего пруда бросил санки с испуганным, продрогшим знахарем, которого все же подсадила к нему Прасковья Ивановна.

Комнаты дворца были полны народом. Внизу в сенях возле дверей навалом лежали шубы. Пахло кислым — овчиной и ладаном. Умирающего причастили и соборовали.