– Убрать свет, не кормить, пусть сдыхает! – неистово заорал жандарм и пригрозил кулаком: – В ногах ещё ползать будешь!

– Не дождётесь! – насмешливо прищурился Климов.

Свет убрали. Карцер погрузился в непроглядный мрак и могильную тишину.

Было над чем подумать Ивану Герасимовичу, ныне рабочему Климову, узнику Керченской крепости. Многое видел он в своей жизни. Труд, труд, каторжный труд… Сначала был мальчиком-учеником, потом ткачом, механиком. Думал пробиться в люди, стать самостоятельным хозяином… Теперь смешно вспоминать эти горькие мальчишечьи мечты. Позднее пришла зрелость… И не потому, что повзрослел, что вымахал в здорового ладного парня, что встретил свою единственную на всю жизнь любовь – Дашу. А потому, что понял смысл жизни… Зачем жить, ради чего? Ради борьбы за свободу, за свою рабочую власть. На этот трудный путь он встал без колебаний. Боялся одного: что будет слаб, что не сможет быть полезным, как хотелось бы.

Не сразу, не вдруг пришла выдержка, воля, характер борца и знания… Ох как трудно было овладевать наукой революции. Помогли друзья, подполье. А потом подготовка к восстанию. Наконец баррикадные бои, надежды на победу, товарищи…

тихо запел Иван Герасимович. И чувствовал, как эта мужественная песня бодрит его душу, как исчезает из неё усталость и грусть. Да… это была их песня, песня восставшего народа, её пели на баррикадах, с нею на устах умирали. Погибли Андрей, жених Клавы, Наташа… А сколько ещё! Каратели в крови потопили Пресню.

А теперь хотят его прикончить, Клаву… Ну нет, господин ротмистр, кишка тонка. Мы ещё поборемся.

Климов ощупью добрался до стола и присел на табурет.

В тишине прозвучали отдалённые шаги, Климов сразу даже не мог понять, чудится ли это ему или действительно кто-то идёт по подземелью. Вскоре, однако, он уже явственно различал шаги. Шли двое, осторожно, тихо.

«Ишь, гады, крадутся!» – Он вскочил с топчана, подошёл к двери, припав к ней ухом, стал напряжённо прислушиваться.

Шаги приближались. Разговаривали тихо: женский голос и мужской басовитый.

«Кто это? Неужели Мотька? – старался угадать Климов. – А с нею кто? Клава предупреждала: «Должна сказать важное: Мотя и Гордеев…» Что? Предостеречь хотела?»

В это время в нишу над дверью вставили фонарь, слабый желтоватый свет проник в камеру. Загремел засов, и вошла Валя с судками в руках.

– Здравствуйте, – приветливо поздоровалась она. – Вот обед вам принесла…

– Отравленный?! Ешь его сама! – зло сжал кулаки Климов.

Валя обиженно взглянула на него.

– Да что вы, бог с вами!

– Говори, отравленный? – прохрипел Климов.