В день дурака, как и полагается, мне предстояло написать творческое сочинение.

Войдя под сень Великого Крова, воздвигнутого возвышенными душами, я очутился здесь: в Храме Минервы, спокойном и отрадном. Здесь каждый луч солнца, каждое шелестение страницы накладывало печать грандиозного, значительного. Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, я прикасался к истории: здесь, по этим самым ступеням, ходили Александр Иванович Герцен, Виссарион Григорьевич Белинский и Михаил Юрьевич Лермонтов. Это место было не просто воспето многочисленными студентами и выпускниками, оно впитало в себя весь их гений и несло его в себе, словно омут памяти в архитектурном воплощении.

Вкушая воздух совершенства, я поднимался на второй этаж – туда, где расправляются крылья мечтателей, туда, где Икар возносится к солнцу, а оно в восхищении ласкает его своим теплом и благоговейно даёт полёту фантазии воплотиться в своём просторе, – в Елизаветинскую аудиторию.

Этот просторный зал, обустроенный несколькими десятками рядов парт и скамеек, доставшихся в наследство из минувшего века, не был примечателен своим убранством, но был отмечен вниманием императрицы, которая величественно взирала на абитуриентов с портрета, ожидая от них великих подвигов и покорения неизведанных высот.

Экзаменаторы раздали листы, а затем вскрыли конверт и объявили темы творческого сочинения. Темы были абстрактные: «Происшествие на дороге», «День, который всё изменил», «Грехи наши» и «По ту сторону страницы».

Первую тему я сразу же для себя отмёл, – не оттого, что со мной никогда ничего не происходило на дороге, но потому, что само название было словно скопировано из передовицы уездной газеты и поражало воображение мелочностью своего масштаба. Я хотел рассказать про день, который всё изменил, – он случился со мной всего несколько дней назад, но эта тема была для меня слишком личной. Я отказался писать «По ту сторону страницы», трезво рассудив, что эту тему выберет большинство абитуриентов журфака, и я едва ли смогу прибавить к их измышлениям что-то новое. В итоге я взял самую грандиозную тему из всех представленных и начал писать.

На десяти листах я разобрал грехи, которые в христианской религии считаются наиболее ужасными и по этой причине называются смертными.

Я писал, что в отличие от заповедей Моисея, касавшихся отношений между людьми, 7 смертных грехов касаются отношений человека с Богом:

«Нарушение любой из десяти заповедей не является смертным грехом, – Бог может простить злодеяние против человека. Но злые помыслы против Бога (vitiosis cogitationibus) – преступление куда более серьёзное. Любой из семи грехов способствует возвышению духа человека и отторжению Бога.