В феврале – марте 1917 года лозунг «Долой войну!» также можно было услышать на улице и прочитать на листовках, хотя среди городских обывателей он не был столь популярен, как среди солдат. Но если вопрос о власти в целом был решен, то вопрос о войне казался неразрешимым. Война стала главным фактором дестабилизации внутренней жизни, и для победы революции, успешной демократизации страны ее нужно было прекратить. Но для прекращения войны победой не хватало сил и ресурсов, а прекращение через сепаратный мир с Германией означало совершение антипатриотического акта, потерю территорий, предательство памяти всех принесенных жертв. Да и в сознании значительной части российского общества продолжали мерцать Босфор с Дарданеллами. Был третий вариант – в нарушение союзнических обязательств отказаться от рискованного летнего наступления и перейти к обороне, однако это бы не остановило процесс внутреннего разложения армии, усилившегося дезертирства. Поэтому большинство социалистов занимали позицию «революционного оборончества». Н. С. Чхеидзе во время апрельского кризиса, получив от председателя Временного правительства князя Г. Е. Львова предложение стать министром, объяснял в Петросовете свой отказ:
Когда мы защищаем от нападок не наше, а буржуазное правительство, говоря, что ни одно правительство не способно мгновенно восстановить мир и осуществить коренные реформы, то массы слушают нас с доверием и делают вывод, что в этих условиях социалистам идти в правительство не следует. Но если мы войдем в правительство, мы пробудим в массах надежду на нечто существенно новое, чего на самом деле мы сделать не сможем[337].