Одна из опасностей революции – социальная ненависть и насилие – проявилась уже в февральские дни. Было наивно ожидать, что общество, социальные противоречия которого усугублялись на протяжении 1914–1917 годов, выражаясь в том числе в общей невротизации, повышавшей опасность насилия, вдруг успокоится, забудет взаимные обиды и займется мирным созидательным трудом. Слишком долго различные политические группы убеждали друг друга в существовании внутренних врагов, а потому последствия этого внушения неизбежно проявились в 1917 году. Февраль стал периодом истребления, в том числе физического, таких «темных сил». Обыватели, напуганные слухами о планах Протопопова расстреливать демонстрантов с крыш зданий, принялись искать на крышах, чердаках, верхних этажах зданий пулеметы. Среди горожан ходили рассказы о зверствах толп. Начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачев нарисовал страшную своими подробностями картину поведения революционных масс:
Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых разрубали шашками[334].
Если начальника столичной охранки можно заподозрить в крайнем субъективизме в отношении тех, кого ему по долгу службы приходилось преследовать в предшествующую эпоху, то воспоминания барона Н. Е. Врангеля, крупного промышленника, должны отличаться меньшей предвзятостью. Тем не менее его свидетельства схожи с тем, что писал Глобачев:
Ряженого городового ищут везде. На улицах, в парках, в домах, сараях, погребах, а особенно на чердаках и крышах… Во дворе нашего дома жил околоточный; его толпа дома не нашла, только жену; ее убили, да кстати и двух ее ребят. Меньшего грудного – ударом каблука в темя[335].