– Пускай, по крайней мере, знает, – воскликнул Лионель, – что если я ее застану где-нибудь, то не найдется такого короля или королевы, чтобы не дали мне наказать ее за недостойные сплетни!

– Тогда, – возразила девица, – король будет мне плохим гарантом!

– Не бойтесь ничего, – ответил Галеот, – я наравне с королем беру вас под свою защиту, вы можете продолжать: кому угодно вам верить, пусть верит!

– Вот что велел мне передать вам Ланселот, – продолжила девица. – А вам, содружеству Круглого Стола, он наказал не брать с него примера и пуще него остерегаться позорить вашего законного сеньора. Я, впрочем, принесла и второе свидетельство подлинности моего послания. Королева, он возвращает вам кольцо, данное ему вами в залог любви и полнейшей преданности.

И она бросила кольцо на колени королеве.

Королева холодно взглянула, встала и заговорила:

– В самом деле, кольцо это мое; я давала его Ланселоту среди прочих знаков приязни[266]. И я желаю, чтобы все узнали, что я ему их подарила как честная дама честному рыцарю. Но, сир, уж поверьте, что если бы нас обуяла плотская любовь, о чем толкует эта девица, то я довольно знаю благородство души Ланселота и крепость его сердца, чтобы не усомниться, что скорее ему вырвут язык, чем вынудят его сказать то, что вы услышали. Это правда, что, будучи признательна за все, что он сделал для меня, я отдала ему свою любовь, свое сердце и все, что могла отдать по чести. Скажу даже более: если бы, движимый любовью, он забылся до того, что простер свои мольбы за дозволенные мне пределы, я бы ему не отказала. Кто пожелает осудить меня за это, пусть осудит. Но какая же на свете дама, коль скоро Ланселот так много совершил ради нее, откажет ему в том, что вольна дарить? Сир, не сберег ли вам Ланселот своею доблестью вашу землю и вашу честь? Не он ли поверг к вашим ногам Галеота, коего я вижу здесь, уже торжествовавшего над вами? Когда по приговору вашего суда меня неправедно обрекли на казнь, не он ли предложил немедля, во спасение мое, сразиться один против трех рыцарей? Он завоевал Печальную башню:

он предал смерти жесточайшего и сильнейшего в мире рыцаря, дабы вернуть нам мессира Гавейна, мессира Ивейна и герцога Кларенса. Под Камалотом он избавил край от двух великанов, сущего ужаса тех мест; ему нет равных среди рыцарей; все достоинства, какие могут быть у смертного, есть у Ланселота, милого и любезного для всех, прекраснейшего творения Природы. Как дерзал он на словах быть выше и горделивее прочих, так дерзал и в начинаниях своих, и умел довершить самый немыслимый подвиг. Что мне еще сказать? Сколько бы я ни восхваляла Ланселота, я все же не исчислю всех добродетелей, ему присущих. Клянусь головой! Я не боюсь, что об этом будут знать: когда бы он питал ко мне земную любовь, я не стыдилась бы этого; и будь он мертв, я согласилась бы дать ему то, о чем сказала эта женщина, при условии, что это вернет его к жизни.