Поглядев, как он вот так раз за разом уходит с поля боя и возвращается, мессир Гавейн подумал: «По правде говоря, доблесть этого рыцаря необыкновенна; ни у кого, кроме Ланселота, я не видывал такой повадки».

Тут к ним приблизился оруженосец.

– Сеньоры, – сказал он им, – почему бы и вам не преломить копья?

– Потому что мы полагали, что число участников оговорено.

– Нисколько, здесь может сразиться любой, кто пожелает; если ему что и грозит, так это потерять своего коня и свободу.

– Скажите, – вновь заговорил мессир Гавейн, – кто этот рыцарь, который бьется так лихо?

– Я его не знаю; вы видите только, что у него на шее черный щит.

^Тогда оба кузена вошли на ристалище; они собрались поддержать сторону противников доблестного рыцаря, и им нашлось дела вдоволь. Но начиная с этого часа, они остались хозяевами поля, хотя, по всеобщему суждению, рыцарь с черным щитом заслуживал награды лучшего бойца. С досады или нет, видя, что победа ускользает от его сторонников, он удалился, не ожидая, пока его объявят победителем. Войдя в лес и полагая себя в уединении, он бросил щит на дорогу; но мессир Гавейн и мессир Ивейн не теряли его из виду; они ехали по его следам.

– Вот Бог истинный, – сказал мессир Гавейн, – это не кто иной, как Ланселот.

– И я так думаю, – ответил мессир Ивейн, – видите щит, брошенный им? Подберем его; негоже оставлять доспехи такого рыцаря первому встречному.

Они нагнали его на опушке леса, когда он уже снял шлем и привязал коня к дереву. Это был и вправду Ланселот. Сердце его стеснилось, в глазах стояли слезы. Оба королевича сошли с коней, кинулись к нему с распростертыми объятиями и расцеловали его тысячекратно.

– Милый, дорогой собрат, – сказал мессир Гавейн, – что с вами случилось? Поделитесь; не можем ли мы вас утешить?

– Друзья мои, скажите всем, кто не забыл меня, что телом я здоров, но сердце мое страждет всеми недугами, какие только может иметь сердце мужчины. Мне нельзя ни единого часа наслаждаться вашим обществом, не нарушив клятву, и нельзя появляться при дворе короля Артура. Так уйдите же или позвольте мне самому оставить вас.

– Если дело обстоит так, – ответил мессир Гавейн, – мы вас оставим; но объясните нам, по крайней мере, отчего вы так поспешно покинули турнир.

– Это я могу вам сказать. Видел я времена, когда ни одна битва, сколь бы велика она ни была, не выстояла бы против меня; но в этом жалком нынешнем турнире я не мог одолеть последних, кто явился; я чувствую, что утратил те достоинства, какие были мне присущи; доблесть моя как пришла, так и ушла. Она была заемной; я обязан ею чужим добродетелям: негоже гордиться взятым взаймы. Расскажите при дворе короля о том, что вы видели, но ничего более не спрашивайте; труды ваши будут напрасны.