26

26

Макар Сонин склонился над толстой тетрадью, писал: «И пришёл он в виде огня, пришёл в крестах и медалях, в прошлом мой враг, а сейчас друг и брат, чтобы спасти людей наших. И велик он в храбрости своей, силен он в чистоте своей, не отверзя свое прошлое, которое назвал кошмарным. При этом же сказал, что и будущее будет таким же, ибо, как ни замаливай грехи, они не отмолимы, на страстном суде всё припомнится, всё зачтется. Но человек рождён жить в чистоте и безошибочности. Хотя, сказал он, я считал и до се считаю, что не ошибался я, а шел дорогой своей по велению души и сердца. А ежели того они велят, то нельзя сворачивать в сторону. Ибо двоедушник страшней любого открытого врага. Он есть срам, он есть грязь людская. Но пришел час, когда я внял другой зов, который показал мне иную дорогу, дорогу столь же кровавую, но дорогу праведную. И не принят я был, и поруган я был, но все в жизни должно познаться. Сейчас я на своей земле, ежели приму смерть, то не огорчится душа моя, а наоборот, возрадуется, ибо ничего нет легче и чище, как умереть среди своего народа за его поруганную честь. Ибо Тарабанов есть зло и жестокость. Я таковым не был. Убивал люд только в бою, казнил люд только за деяния преступные, каким их проникали мой разум и моя душа. И пусть народ мой простит меня, что я строг был, ибо на войне без строгости нельзя. Побеждает тот, у кого солдат покорен, верен своим идеалам. И мы простили его и духовно, и по-человечески, так и по вере нашей. Так говорил мне Устин. Вижу, что Туранов и Ромашка вернулись с разведки. Устин о чем-то спрашивает их. Аминь…»

– А теперь коротко. Значит, берёте этих под команду, доверьтесь, эти будут драться похлеще нас. Им, как и нам, другого выхода нет. Сколько идет японцев?

– За две сотни. Ведёт их знакомый мне по Владивостоку японец Осада. Тарабановцы с ними. Итого четыре сотни с гаком.

Подошел Пётр Лагутин. Он был черен от пережитого. Своими руками снял с деревьев отца и мать. Без отпевания похоронил их в братской могиле. Потом расхоронят по отдельности.

– Крепись, побратим. Опоздай я, такое могло случиться и с другими, а уж с моим отцом – это точно, – пытался успокоить Устин.

– Ладно, слова не помогут, душа и без них перегорит.

– Ну и добре. Собрать всех командиров ко мне, проведем короткое совещание. Японцы через четыре часа будут на том берегу Улахе, – открыл Устин военный совет. – Шибалов, ваши предложения.

– Мои предложения просты: не обороняться, а нападать. Первое, под Михайловской сопкой устроить сильную засаду. На высотке номер один поставить два пулемета, выставить заслоны из ста партизан. Именно партизан. На высотке номер два поставить один пулемет, бить перекрестным. Там тоже партизаны из числа охотников. Чтобы ни одна пуля мимо не прошла. Удар и отступление. Второе, перед подходом к Улахе конный отряд Туранова и пеший Ромашки нападает слева на колонну японцев и белых. Здесь будет дан настоящий бой. Партизаны, которые явно отступят перед натиском противника, ударят с тыла. Отряд Шишканова останется в резерве командира, займёт оборону на нашей стороне берега. Наши после боя отступают за Улахе, и здесь уже будем держать оборону, пока будут силы. Если их не хватит, то отступим в тайгу.