– Хорошо, сынок, прикажу, – болезненно повел плечом, сабля белого стесала мясо с плеча. Но он не бросил боя и, когда у него вышибли оглоблю, стрелял в упор из револьвера. Сонин тоже отличился, расстреливал из винтовки бандитов и белых. – Ты воевал, сын, а я булгачил народ, да всё не в дело. Тарабанов вставил мозги через задницу. Теперь вот тоже больше не воин.

– Ты, Устин, должен остаться, должен отомстить бандитам за смерть своих боевых друзей, – с запалом заговорил Шибалов. – Я ведь тоже устал от войны.

– Придет час – отомщу. И остался бы, будь живы друзья. Не по силе взяли ношу, вот и надорвались. А как дрались вчерашние тарабановцы! Вот вам ответ, Валерий Прокопьевич, ответ на вопрос, надо ли верить людям. Не все завиновачены. Тарабанова я убил. Придет час, буду бить и других. Прощайте!..

27

27

Макар Сонин записал: «Можно любить, можно ненавидеть Устина, но ежели кто видел хоть раз его бой, тот не сможет не дивоваться. Как он рубил, как он стрелял – смотреть жутко. Такого лучше держать в друзьях. Они будто срослись с конём. И Коршун стал продолжением руки Устиновой, головой Устиновой. Я видел, как сбоку налетел на Устина казак. Коршун бросил себя в сторону, и сабля казака прошла мимо, а уж тут Устин не оробел, выстрелил и покатился казачина, второй зашёл с другого боку, блеснула сабля и покатилась безвестная голова, ако тыква по полю. А кто спереду зашёл, того поразил своими копытами Коршун. Не приведи господь встренуться с Устином в боевом поединке – головы не сносить. Останется она валяться в жухлой траве, таращить пустые глаза в небо, ждать прилета ворон. Сейчас вот все рассказывают о своем геройстве, но все молчат о своей трусости. А она была. Может, то была и не трусость, а непривычность. На Устина этого не скажешь. Даже средь его противников не нашлось такого, кто бы бросил укорное слово вслед Устину. Отпустили его с богом, хотя каждый бы хотел иметь средь нас такого командира. А то, что он устал, тому поверил каждый.

Лонись японцы заняли Ивайловку. Евтих Хомин хлебосольно угощал “победителей”. Осада тожить благоговел перед Хоминым, который в срок поспел с подмогой. Но оба молчали, что Осада приказал стрелять в своих, то бишь белых и бандитов. Осада дажить снизошел до того, что сделал смотр той банде. Говорят наши лазутчики, что Осада вельми кисло улыбался при виде этой вшивой банды, даже побрезговал подать руку Кузнецову. Но будто он сказал весьма приятные слова, мол, император их заслуг не забудет. Хохотно. Сам Осада их забудет, как только уйдет из Ивайловки. Мол, императорская армия поможет навести в России порядок. Будут будто бы они с нами жить в мире и дружбе. Да только никто не верит той азиатской дружбе. Знаем мы их, повидали немало. Пока гладишь по шерсти, они друзья, чуть против, то уже враги навек. Арсё – то другое дело, это наш до гроба человек, всегда будет с нами. Он тоже в этом бою показал себя. Был с Журавушкой в отряде Шишканова, говорят, что он дрался не на живот, а на смерть. Журавушка тоже отличился ладно, поначалу бил японцев прикладом, а потом выхватил у японца винтовку со штыком и почал ею работать, как вилами. Знамо, обучи наших ребят военному делу, то многие бы показали себя. А то ить неучи и пулям, как попу-батюшке, кланяются.