Тот факт, что Дэвид вообще начал рассказывать им о своих путешествиях по Румынии, был верным признаком того, что их жизнь здесь подошла к концу – как и сами путешествия.

– А можно было попасть в Россию? – спросила Гарриет.

– Нет, не было ни лодок, ни моста.

Там была только вода, холодная, свинцово-серая, волнующаяся под порывами ветра, а за нею бесконечные желтые поля, испятнанные снегом.

Гарриет рассказала им о приграничной еврейской деревушке, которую упоминал Саша, и спросила:

– Неужели все в Бессарабии жили так плохо?

– Возможно, и не все, – ответил Дэвид, – но многие. Большинство приняло русских с распростертыми объятиями. Румыны так и не научились управлять убеждением, а не подавлением. Они вполне заслужили то, что все малые народы от них отвернулись; и не сказать, чтобы они хорошо обращались со своим собственным народом. Крестьян вечно грабили. С чего бы им хотеть работать, если у них отбирали всё, что они делали? Их вечно обдирали то сборщики налогов, то ростовщики, то армия – своя ли, вражеская ли. Теперь они кормят немцев. Они живут на положении рабов, но я уверен: дайте им возможность – и мы увидим, что это умные, смекалистые и трудолюбивые люди. На мой взгляд, лучшее, что могло бы случиться с этой страной, это как раз то, чего она больше всего боится: захват Россией и насильственное внедрение советской экономики и структуры общества.

Гай улыбнулся: ему эта перспектива казалась слишком чудесной, чтобы осуществиться.

– Придет ли такой день?

– Возможно, даже раньше, чем мы думаем. Румыны воображают, что с помощью Германии вернут себе Бессарабию. Если они попытаются, то русские могут оккупировать всю Румынию, а может, даже и всю Восточную Европу.

В зал вошла девочка-цветочница и разложила по столам букетики бархатцев и георгинов, после чего отошла на приличествующее расстояние, пока посетители думали, покупать ли цветы. Гай дал ей ту малую сумму, которую она запросила. Девочка очень удивилась: она всего лишь обозначила стартовую позицию для начала торга.

Вдыхая горький, сухой аромат бархатцев, Гарриет глянула в окно, за которым простирался сад, засыпанный галькой и заставленный каменными статуями. Там росло несколько старых деревьев, которые возвышались над окружающими зданиями и сгибались под собственным весом, шелестя на ветру. По другую сторону сада располагались некогда знаменитые отдельные залы ресторана. Их окна сияли; в некоторых шторы были задернуты, словно там кто-то ужинал, в других – подвязаны тяжелыми шнурами, так что можно было разглядеть позолоту, белые стены и люстры, в которых не хватало подвесок и не горели лампочки. В ближайшем окне Гарриет увидела накрытый на двоих столик и атласный диван – бледно-зеленый и, очевидно, очень грязный. Эти залы ничуть не переменились за последние полвека, и поговаривали, что всё это время там не убирались. Гарриет тронуло это зрелище: несмотря на то что всё вокруг рушилось, эта потрепанная роскошь продолжала влачить свое жалкое существование.