— Угадал, Иван Арсеньевич, — незаметно переходя на «ты», придвинулся к нему Киров. — Старый мастер нюхом чует, где у нас беда.

— Ладно обхаживать-то меня, чай, не девка, — сердито нахмурился Румянцев. — Чертеж принесли, что ли?

— Принесли! — забеспокоился Павлов и развернул на столе чертеж. — Блюминг собираемся строить.

— Знаю, не рассказывай. Получше тебя знаю! — прикрикнул Румянцев, рассматривая чертеж. — Двести тонн, говорите, потянет станина?

— Двести! — со вздохом подтвердил Киров.

— Так... — задумчиво произнес Румянцев, рассматривая чертеж и топорща усы. — Замысловато... В четырех мартенах придется варить сталь. Мудрено...

— А ты слыхал, Арсеньевич, про Андрея Чохова? — хитровато прищурясь, спросил Киров.

— Это который царь-пушку отливал?

— Про него!.. Он ведь тоже, наверное, не из одного ковша лил?

— Там медь! Там совсем другое дело...

— Но ведь триста лет назад. Каково?

— Конечно, геройство! Что толковать.

— А говорят, в земле отливали?

— Знамо, в земле. И нам не на небо лезть, — опять нахмурился старик, стал сердито теребить усы.

Гости молчали, выжидая, что он скажет. И Румянцев молчал, морщил лоб.

Вошла хозяйка с подносом, поклонилась, сказала:

— Здравствуйте, — и стала молча накрывать на стол. Она была седая, но еще крепкая, подвижная.

Хозяйка расставила стаканы с блюдцами, сахар, масло, принесла и поставила на стол глубокую кастрюлю, накрытую полотенцем.

— Уж извините, дорогие гости, что пироги подаю в кастрюле. Подогрела их и боюсь, как бы не остыли.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал Киров, — мы и холодные съедим за милую душу.