Поскольку был сумрак и не узнавали его, считали одним из своих, не обращали на него внимания, и Валигура, медленно следуя, убедился, что тут больше, чем где-нибудь, приготавливались к чему-то – хотя отгадать было трудно, какое это имело значение. С пробуждённым любопытством Мшщуй внимательно слушал.

Командиры ходили по палаткам, вполголоса выдавали приказы. Он услышал одного тысячника, который говорил группе:

– Не спать. Доспехов не снимать, на данный знак все должны двинуться, куда им покажут дорогу и – рубить!

Это было непонятно для Мшщуя, но очень подозрительно.

– Как застучит на дороге, – прибавил командир, – хоть издалека, чтобы были люди готовы.

Он указал что-то руками, говоря тише. Люди, казалось, это понимают. Некоторые делали замечания, что их горсть была небольшой.

Тысячник их ругал, добавляя:

– Вы не одни будете…

Среди шума он поймал произнесённое имя Лешека и князя Генриха Силезского, потом Владислава старшего.

Всё это было таким подозрительным, что Валигура, дабы не быть замеченным, объехав тылом отряд Плвача, как можно скорее поспешил к своим. Он был бы рад с кем-нибудь об этом поговорить, но к воеводе не мог ехать, епископа напрасно тревожить не хотел, был вынужден направиться прямо к Лешеку.

Тот ещё свободно сидел с капелланом, ведя разговор, во время которого Валигура не хотел признаваться в своих подозрениях. Когда князь увидел его, он встал и вернулся в спальню, а Мшщуй за ним направился туда.

– Что ты мне поведаешь, старик мой? – спросил его Лешек добродушно. – Наверно, с жалобой пришли, что наши люди не готовы к завтрашнему дню. Я этого ожидал и больше меня волновала огласка, Одонич, чем то, что мы завтра выдвигаемся.

Князь рассмеялся от радости, что так хитро поступил.

– Об этом уже нечего говорить, – сказал Мшщуй. – Я делал, что мог, чтобы вынудить людей к готовности, не много помогло, только воеводу возмутил. Милостивый пане, я тут кое с чем другим, в лагере Плвача как-то не очень хорошо. Какие-то шёпоты, дают тайные приказы, людям запретили идти спать, будто чего ждут, знак… боюсь, упаси Боже, какого нападения.

– Потому что ты слишком недоверчив, подозреваешь людей напрасно, – начал Лешек, – меня уже ваш брат епископ остерегал в этом. Я тут в лагере среди своих ничего не боюсь.

Ничего случиться не может. Нас столько, у нас сила.

– Пусть бы хоть самая жалкая стража при вашем дворе на ночь осталась, – прибавил Валигура.

Нетерпеливый Лешек коснулся его рукой.

– Не решаюсь её ставить, – прервал он горячо, – это обратило бы глаза, заподозрили бы меня люди, что боюсь.