Он снова прервал речь для плевка.

– Где ему править! – начал он реже. – Как ему править!

Пан должен иметь железную руку, не такую мягкую, что только гладит и ласкает. Или капюшон монаха ему пристал, или юбка. Ни на что не способен, потому что при нём и другие сбегают. Мне его уже жаль! – добавил он, удивляясь сам себе…

– Милостивый князь, – ответил Яшко, – жалея и любя, ничего не добьёшься.

– Я тоже здесь ничего сделать не могу, – прикрикнул Одонич. – Святополк пусть делает, как разумеет, я умываю руки, умываю!

Он повернулся к Яксе.

– Мне его жаль! – пробормотал он.

– И Тонконогого также? – ответил насмешливо Яшко.

Плвач покрутил головой и махнул рукой.

Было не о чем больше говорить, приблизился Якса и спросил:

– Послезавтра?

Плвач кивнул на это головой. Но в то же время отрицал.

– Это его дело! Я ничего не хочу знать, не хочу… Епископы бросят проклятие…

– Тогда его снимут! – ответил холодно Яшко.

Он постоял ещё чуть-чуть, и, видя, что больше ничего не дождёться, потому что уставший Плвач ходил по комнате, Яшко поклонился и вышел.

На следующее утро, как было условлено, после богослужения, рыцарям объявили, чтобы готовились к походу. Они сначала этому не поверили, но и Марек Воевода, чтобы не попасть в подозрение, повторил тысячникам приказ. Нашлось множество препятствий, таже около полудня оказалось, что на следующий день выехать не было возможности.

Кони не были подкованы для ноябрьской замёрзшей земли; многих людей, разбросанных там и сям, не хватало; слуги с возами поехали за деревом.

Но был приказ – собираться. В иных отрядах шло ещё хуже. Мазурам князя Конрада было нужно несколько дней.

Небольшая группка Тонконогого разбежалась на все стороны.

У одного князя Генриха Силезского с Перегрином их немцы, которых держали в строгости, были готовы.