Убедитесь, что мы его для вас сумеем сделать более послушным, чем был до сих пор.

– И это слабый человек! – сказал Павел, глядя в окно.

– Один он не может решиться выступить на Болеслава, – говорил Топорчик, – и поэтому колеблется. Когда обеспечите ему подкрепление, он охотно пойдёт.

Жегота искал на лице епископа признак какого-нибудь более благоприятного расположения; в конце концов, не найдя его, он начинал уже сомневаться в хорошем результате своей попытки, и, дав брату знак, медленно стал отступать к дверям.

Увидев это движение, епископ понял его значение. Он начал размышлять.

– Подождите, – забормотал он. – Кто-нибудь из нынешнего моего двора знает вас?

Братья посоветовались взглядом.

– По крайней мере до сих, нам кажется, нас не узнали, – ответил Жегота.

– Останьтесь чуть дольше, – прибавил епископ. – Мы с вами ещё поговорим. Рассказывайте о себе, что вы силезцы, а фамилию и род не нужно разглашать.

Он попрощался с ними, указывая на дверь. Они вышли, послушные.

К вечернему столу вызвали силезцев. Говорили при них, как всегда, открыто против Болеслава и Лешека, чему они охотно и горячо помогали. Из речи, однако, легко можно было понять, что Краковское и Сандомирское они лучше знали, чем Силезию, и что знали, на кого там можно было рассчитывать.

Два дня держал их епископ, изучая, пока, наконец, не отправил.

Готовились к поездке в Силезию, отправляли послов в разные стороны и получали известия, которые приходили отовсюду. Наконец наступил день отъезда, и епископ выехал, охотясь по дороге, без вопроса, в чьих лесах, передвигаясь медленно, отдыхая, по дороге заезжая в дома приходских священников и монастыри.

Не обязательно придерживались самой близкой дороги и направлялись к цели, ксендз Павел менял направления, и однажды со своим двором он оказался под стенами Лигницы.

Сюда его привели первые воспоминания молодости.

Осведомившись в городских воротах, епископ послал в замок слугу к князю Болеславу, который в данное время там правил. Одни звали этого чудака Лысым, другие – Строгим, а обычный люд прозвал его Рогачём и Рогаткой. Это душа действительно была рогатой, и бодал, кого мог.

С того момента, как въехали в город, они узнали, как им было местное управление. В воротах стояли плохо вооружённые люди, они были пьяны, ссорились, дрались и выкрикивали. На улицах, у домов поясничали шумные слуги и замковое солдатство. По постоялым дворам, наполовину открытым, по баням сновала наглая чернь и командовала безоружными жителями. Чем больше путники приближались к замку, тем больше крутилось этого оборванного, плохо одетого солдатства. Одни силой тянули в замок богатых мещан, другие заступали дорогу простонародью, которое шло в замок с жалобой.