Порядка и послушания нигде не было видно, а когда ксендз Павел въезжал в город, его люди должны были держаться кучкой и окружать его, так на них отовсюду начали напирать любопытные слуги и задиры.

Постоянно угрожая, нужно было прокладывать себе дорогу мечами и копьями.

В замке было не больше порядка. Вооружённые группы лежали у подножия при опорожнённых бочках, в больших замковых сенях стража ужасно поясничала, а каморник, который вышел навстречу в рваном, залатанном кафтане, едва держался на ногах.

Люди епископа, которые тоже любили выпить, поглядывая на это, усмехались, не очень гневались, что сюда попали, хоть на них искоса и сурово глядели. Князь Рогатка навстречу не выходил, хотя духовному лицу следовало бы уделить некоторые знаки внимания, только пьяный слуга предложил отвести епископа из сеней внутрь.

Комнат в замке было достаточно, и они были довольно просторные. Нижние, сводчатые, из камня, низкие, если бы их украшали, как следует, могли бы показаться княжескими.

Сейчас они напоминали заезжий двор.

В первых комнатах, как на дворе, было полно шума, двора, челяди, оборванных слуг, полубосых, грязных, как тот, что провожал епископа. Одни лежали на полу, другие на лавках, были и такие, что, повлезав на столы, удобно на них вытянулись, задрав кверху ноги. В комнатах чувствовался запах дыма, пива и плохой кислой еды, аромат которой остался в воздухе.

Этот пьяный двор мало уступал дорогу епископу.

В другой комнате было уже чуть более презентабельно, солдаты бросали кости, яростно споря о них, вытягивая друг к другу кулаки, точно хотели схватить за волосы.

Епископ оглядывался, скоро ли попадёт к князю, но его проводник всё ещё указывал вперёд. Прошли снова холодную и пустую комнату, маленькую лестницу, ведущую на верх, каморник постучал в дверь и сам, уступив дорогу, впустил епископа. Каморка была немаленькая, освещённая огнём, горящем в камине.

Прежде чем ему отворили дверь, Павел уже услышал за ней какие-то гусли и пение, прерываемое грубым, громким, взрывным смехом.

В глубине комнаты на кровати лежало что-то огромное.

Бесформенная масса, над которой торчала большая лысая голова, в эти минуты с любопытством поднятая, с открытым ртом, с большими глазами навыкат. Шея открытая, толстая, руки огромные, точно опухшие, одежда незастёгнута, какая-то рваная шкура на ногах, всё вместе представляло словно одну гору на кровати.

Тут же на лавке с подлокотником сидела, облокотившись, положив ногу на ногу, женщина средних лет, белая, румяная, до избытка уже круглая, с наглым и бестыжим взором. Её голова была почти лысой, а когда входил епископ, она смеялась, широко раскрыв рот.