На ней было дорогое шёлковое платье и достаточно разных драгоценностей, которые в то время принадлежали к наряду женщины, но всё на ней сидело и висело, как набросанное без всякого смысла и заботы. Не заботилась о том, что было на ней. Волосы на голове были распущены и кое-как скручены, пренебрежительно связаны. Слишком румяные щёки и горящие глаза велели догадыватся, что, должно быть, заглядывала в жбан, который стоял с кубками на лавочке, между ней и князем.

У князя Рогатки было удивлённое лицо, но с него ещё не стёрлась недавно на нём гостящая весёлость. Гость, кто бы он ни был, в такой добрый вечерний час был ему неприятен.

У горящего камина, на низком стульчике сидел человечек с гуслями в руках, довольно прилично одетый, с круглым лицом и почти квадратным, выпуклым, низким лбом, широким ртом, носом маленьким и задранным, смелого облика, какой подобает любимцу, который знает, что без него пан обойтись не может.

Он бренчал на гуслях и вполголоса пел, иногда голос становился сильнее и с преувеличенным выражением большого чувства:

Заметив входящего епископа, музыкант повернулся к князю, поглядел, немного прервался. Лежащий на ложе мужчина, бормоча, быстро, невыразительно, гневно выкрикнул:

– Дальше, бесов сын! Дальше!

Музыкант уже только по струнам побренькивал, но голоса ему или песенки как-то не хватило. Женщина, сидевшая у ложа, также немного зарумянилась и смешалась, но гордо подняла голову, поглядела на своего господина и, поздоровавшись с епископом, который медленно шёл к кровати, неподвижно осталась на своём месте.

Рогатка всматривался в ксендза Павла, который необычным видом такого князя, казалось, не был ни удивлён, ни огорчён. Музыканта он словно не слышал, женщины будто не видел.

Для приближающегося гостя князь немного задвигался на ложе. Его было некуда посадить.

Князь ударил в широкие ладони, двое босых слуг вбежало в полукожухах. Рогатка им гневно, быстро что-то приказал, но плевал так, говоря, брызгал, шипел, лопотал, что, пожалуй, только собственные слуги могли его понять. Слуги поставили лавку против кровати, набросали на неё что-то, похожее на рваную подушку, и епископ, вызванный движением руки, сел, не глядя на женщину, с любопытством измеряющей его глазами.

С некоторого времени он начал их всех ненавидеть, потому что каждая напоминала ему несчастную Бету. Он чувствовал к ним отвращение и страх.

Князь, который обязательно хотел обратить внимание прибывшего на свою румяную приятельницу, указал на неё рукой.

– Милая моя! Сонька! Сонька! Милая! Смотрите! Ну что? Гм?