– Мёда, а то поубиваю! Вина! Вина! Кубков! Хей, серебряный для епископа!

Сонька дала какой-то знак.

– Что? Нет серебряного? Где? В закладе? У еврея? Смотрите! Должен землю, кубки и миски отдавать в заклад евреям!

Одежда также пошла! Голым буду ходить, босым, пешим. Таков мир! Всех бы поубивал! Э! Война, война! Нужно на войну идти!

Правда. Будет добыча… поживимся.

Епископ слушал.

– А ты играй, пёсья вера! – крикнул он Жабке, и музыкант немедленно сильнее ударил по струнам.

Женщина, видя его в таком распущенном настроении, смеялась, белой рукой прикрывая ему рот. Смеялся и музыкант, наполовину напевая, наполовину фыркая.

Слуг, которым приказали принести мёда и вина, не было; князь нетерпеливо свистнул снова и бросил в дверь кубок, который был под рукой.

Оборванец-каморник, который поверх лохмотьев на скорую руку надел слишком короткое чужое платье, вбежал со жбаном, поднял брошенный кубок с пола, вытер его о грязную полу, величественно подошёл к князю и – всё это расставил на лавке.

Рогатка налил трясущейся рукой кубок, разлив по лавке, подал его епископу, который принял.

– Гм! Война, война, – говорил спешно, постоянно икая, сплёвывая и каждое слово выпивая, Рогатка. – Война! Хорошая вещь! У этих негодяев есть Вроцлав, Ополье, а меня снабдили этой бедной Легницей… А тут жить не на что. Кусками землю крою и продаю.

Он плюнул, поднимая кулак.

– Э! Не конец между нами. Я этих милых двоюродных братьев схвачу и посажу! Спрячусь, схвачу их; должны мне мою землю отдать и заплатить гривны. У меня в каморке пусто, у них жирно!

Затем он догадался, что разболтал лишнее, улыбнулся епископу.

– А вы? Что вы на это скажете?

– Я? Что же, мне вас учить? – ответил Павел. – Землю вы могли бы искать где-нибудь в другом месте, не обязательно в Силезии.

Он многозначительно покашлял.

Лысый понял. Затем князь разгневался на Жабка, который, пользуясь каждой минутой, чтобы отдохнуть, перестал играть.

– Жаба, пиликай! Убью! И весело! Это твой долг.