Гусли сразу отозвались.

– У меня так! – сказал, выпивая, Рогатка. – Без бабы и без музыканта умер бы. Когда баба при мне, музыкант со мной – хоть бы на сухом хлебе – в душе тепло!

Он вытянул епископу руку.

– Правда! Болька и Лешека ты не любишь? Смердят тебе?

Посадили тебя в темницу? Дай мне лапу! Я их также не терплю.

Родились монахами. У Болька жена есть, а от неё ничего. Лешек свою выгнал, или она его. Возьми их в монастырь, литании пусть поют.

Епископ рассмеялся, а Рогатка подмигнул ему.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказал он. – Ты хочешь тянуть меня на них. Отец мой, не время ещё, я должен сперва с моими расправиться. Силезию начисто вымести, чтобы… Гм!

Гм! Мусора не было. Выгоню, вычищу. Им ничего не принадлежит, всё моё! Вроцлав, Ополье. Потом пойду на Краков.

– Долго этого ждать! – буркнул Павел.

– Мне всё равно где деньги достать! – воскликнул Рогатка. – Потому что голый. Земли уже за долги пошло много.

Разве что епископа какого-нибудь задушу…

Он улыбнулся Соньке.

– Все гривны у вас спрятались! Я знаю, знаю!

– Но не у меня! – сказал Павел.

– Эти негодяи, солдатство, саксонцы, швабы, франки, что их нанимают, – продолжал, выпивая, Рогатка, – объедают, пьют и обирают меня страшно. Дай и дай! Я вешаю, когда кричат; трудно всех искоренить. И пьют!

Тут он сам отпил из кубка.

Когда они так разговаривали, Жабка, сидевший у огня, бренчал всё тише, уставшей головой клонился то на одно, то на другое плечо и начинал дремать. Пальцы держал на струнах, готовые, но бессильные. Женщина также, упёршись о стол, не обращая внимания на гостя, уставшая, крепко уснула.

Рогатка, увидев это, указал на неё епископу. Во сне она не заметила, как платье сползло с плеч и открыло белую шею и грудь. Рогатка крикнул ей на ухо, она аж вскочила в испуге и воскликнула. Разбуженный музыкант изо всех ударил по струнам, даже одна лопнула.

Если по дороге туда у епископа была мысль заручиться помощью Лысого, присмотревшись вблизи, он должен был от неё отказаться. Не было смысла с ним начинать.