Бежали так что есть духу прямо в город и открытый постоялый двор, который как раз баба подметала. Вбежали в него первые, когда только открывали ставни, а Верея, дав им знак, чтобы молчали, велел как можно скорей греть пиво.

Когда епископ, поднявшись с кровати, хотел одеваться, Верея с молодчиками, что ему прислуживали, вошёл в спальню; на его лице была написана победа и великая радость.

Ксендз Павел, должно быть, понял, поглядев на него, потому что слуг сразу отправил.

– Ну, – фамильярно пробормотал Верея, – с бабой покончили!

Он показал что-то руками и рассмеялся. Епископ побледнел, сразу от него отвернулся, не сказал ни слова.

Сначала слуга не хотел упомянуть об оплате крови, заговорил об охоте, дабы развлечь пана, а когда подошёл капеллан, он вышел.

В этот день, однако, Верея не заметил, чтобы чело епископа прояснилось – ходил хмурый и за порог не хотел выйти.

Вечером люди у него пили и он пил, ксендз Квока задавал латинские и польские загадки, всё остроумие которых зависело от того, что ответ на него напрашивался гадкий, неприличный, а в действительности требуемое слово было невинным.

Такая двусмысленность очень развлекала старых ксендзев, любимцев епископа – а он сам также развязной речью не гнушался. Весь вечер прошёл на таких шутках. Несколько последующих дней не принесли ничего нового.

До Кракова дошли особенные слухи, которые ввели всех в недоумение, – что безумный и всеми презираемый Рогатка предательством в Елче схватил Генриха Вроцлавского и закрыл его в замке в Лехне.

Это обрадовало епископа, неизвестно почему. В ту минуту, когда он смеялся над этим приключением, ударил кулаком о стол и крикнул:

– Этому Лысаку везёт, хоть разума нет; другим его хватает, когда судьба не способствует!

Все родственные князья готовились идти против дяди в защиту племянника. На границах закипело и забурлило. Епископ тайно выслал курьера в Литву и хотел думать, что что-нибудь поймает в мутной воде.

К нему возвращались спесь, весёлость, желание и, казалось, что в течение этих нескольких дней он помолодел.

Уже не опасаясь никакой встречи и упустив из головы то, что объявлял ему Верея, ксендз Павел однажды выбрался не на охоту, а со своими приятелями в соседний фольварк, где для большей свободы приготовили ему пиршество. Дорога вела прямо через рынок, а ехал епископ с большим числом людей. С ним было несколько краковских землевладельцев, которых снова старался примирить.

Ехали живо и всело, когда вдруг епископ остановился, будто поражённый молнией. Его спутники перепугались, не ударила ли его кровь, так он качался на коне.