Он грозно взглянул на неё. Это была другая женщина, которую возродило покаяние. Постаревшая, побледневшая, с глубоко впавшими глазами, с похудевшими щеками, с умоляющим, скорбным и в то же время терпеливым выражением, она пробуждала сострадание и тревогу. На ней было облачение ордена святого Франциска, пояс и на голове накидка. Она стояла перед ним на коленях, молилась, молча глядела на него.

Эта тихая молитва в конце концов как огонь начала его обжигать, от неё тянуло невыносимым жаром, обливала его как бы горячими слезами.

Он вскочил со стула.

– Чего ты хочешь, бедолага? – крикнул он.

– Милосердия! – сказала она слабым, но смелым, спокойным голосом. – Милосердия!

Епископ забормотал что-то невразумительное.

– Милосердия, но не для меня… милосердия, чтобы имел его над самим собой. Павел! Павел! Твои часы сочтены. Время для покаяния не много. Спасай свою душу, Павел!

Епископ разразился приглушённым смехом.

– Ты, непотребная! – крикнул он. – Ты, меня, наивысшего пастыря, будешь к покаянию обращать! Ты! У меня есть сила принимать клятвы и освобождать от них, я…

Голос его ушёл обратно в горло и слова его сменились непонятным всхлипыванием. Он упал на стул. Был взволнован сильнее, чем хотел показать по себе… он боролся с собой, чтобы не выдавать себя.

– Павел, – говорила коленнопреклонённая мягко. – Бог тебя моими устами предостерегает. Раскаяся и покайся! Ты новые преступления берёшь на свою совесть. Кровь, огонь, убийство, предательство.

В это время в одно из окон вместо блеска гаснущего дня попал померанцевый отблеск пламени и, дрожа, разлился по комнате, словно хотел добавить силы словам Беты.

Город горел.

– Тысячи людей будут взывать к Богу о мести за этот огонь! Этот огонь, который ты устроил! Господь терпелив – он ждёт! Дал Он тебе тюрьму, как напоминание, дал тебе поражения, чтобы опомнился, дал унижение, как знак, что зовёт тебя к себе. Ты глухой и слепой, Павел! Слушай глас Божий! Я, несчастная, запятнанная и соблазнённая, люблю тебя ещё, но любовью, которая желает спасти! Вырви мою душу из пламени, спаси свою! У тебя ещё семь лет для искупления, мне объявил это Бог на молитве, столько тебе жить осталось. А! Для твоих грехов этого мало… Я вижу их как чёрные пятна, которыми покрыта твоя душа.

Епископ слушал, спрятав голову в ладонях, одновременно с тревогой и гневом. Он сдерживался, чтобы не вспылить. Он смягчался, а старая привычка к греху возобновляла в нём сопротивление и отгоняла раскаяние.

Теперь зарево пожара попадало во все окна, оно осветило всю комнату; им уже было облито лицо Беты. Вид этого огня вместо того, чтобы пробудить в нём жалость, ввёл в какое-то безумие.