– Замок не сдадим!

Вечером дали приказ, чтобы солдаты подожгли дома. Летняя жара их высушила, дождя давно не видели, любая искра вызвала бы сильный пожар. Оставшимся жителям даже не объявили приговора, а слуги, которые всегда радуются дикому безумию, разбежались вечером с факелами и головнями, выхваченными из костра.

Чуть беспокойные командиры, сев на коня, поехали следить, чтобы огонь пощадил по крайней мере святыни и костёлы. Из дома епископа выбежали все, кто там был, смотреть на объявленный пожар. Покинутый епископ Павел сидел вечером в своей комнате. Никого с ним не было. Он настоял на своём, но теперь, когда в любую минуту мог затрещать огонь, на который он обрёк город, когда только что засветилось в окнах зарево пожара, – сердце, возмущённое страстью, сжалось от удивительного чувства.

Он чуть было не пожалел, что хотел этого, и что это свершилось.

Он сидел, опираясь на опухшую руку, злой и нахмуренный, дрожа от малейшего шороха, который доходил с улицы. Какое-то плохое предчувствие и мысли им завладели. Победитель ещё не чувствовал, что он у цели. Он знал Лешека. Он пренебрегал им как мужем в совете, но как непобедимого воина боялся.

Здесь всё зависело от оружия и силы. Куманы и венгры могли прийти толпами, а землевладельцы при первом страхе опустошения и мести князя Конрада оставить.

Сумерки медленно распространялись по комнате. Из нескольких открытых окон попадал в неё всё более слабый свет уходящего дня. В углах и изгибах комнаты уже ничего разглядеть было нельзя. Предметы интерьера сливались в одну темноту, в серый сумрак. В городе вдалеке был слышен гул голосов, значение которого Павел хорошо понял.

Иногда среди него более громкий выкрик звучал как смертный приговор.

Люди шли поджигать. Где-то дальше, возможно, уже горело.

Так, когда такой задумчивый епископ сидел, у двери послышался шелест, которого он поначалу не понял. Мог войти кто-то из домашних; он даже не обернулся, потому что не хотел никого видеть. Затем глубокий вздох, уже не слишком далеко, вывел его из себя, точно был упрёком. Он повернулся, желая побранить за него, когда в нескольких шагах перед собой увидел коленопреклонённую, со сложенными руками Бету.

В течение этих лет он достаточно часто видел Бету, но издалека, иной, чем была, смиренной, молящейся, не навязывающейся. Он уже привык к этому явлению, которое всегда производило на него впечатление, но перестало его беспокоить и гневить. Однако никогда с очень давнего времени Бета не осмеливалась проскользнуть к нему. Ксендз Павел испугался и разгневался.