– И конь сдох, что под ним был, и он ночью скончался, – сказал он. – Жаль! Такой был пан, котрый сам из деревянного кубка пил воду, а слуги – из серебра вино.

Грустный князь молчал. Он бросился на кровать и уставил глаза в потолок.

Отдохнув немного, он приказал подать еды и питья.

Он молча ел и пил, когда вошла Фрида. Они переглянулись. Женщина заметила перемену на лице, которое всегда было у него верным зеркалом душевного состояния. Лицо было остывшим, брови повисли, глаза погасли.

– Казка убит! – сказал он тихо. – Я видел, как его камень привалил…

Ослабленный, охрипший звук голоса подтвердил то, что поведали глаза. Они практически не разговаривали, Фрида следила за каждым его движением. Когда Бусько, который уходил, вернулся в комнату, князь выслал его на стены узнать, не начнётся ли битва заново.

– Напрасно посылать, – сказал шут, – напрасно… Они уже не предпримут штурм.

Белый на него поглядел.

– Сворачивают лагерь? – спросил он.

– Нет! – забормотал Бусько. – Нет, говорят, что не хотят напрасно терять людей, когда и так возьмут нас голодом.

Князь вскочил с сидения.

– Не болтай, глупец, – воскликнул он.

– Они это болтают, не я, – шепнул Бусько и вздохнул.

Белый встал из-за стола и начал прохаживаться по комнате, в нём дрожал остаток энергии, умирая.

– Позвать Дразгу! – крикнул он.

Появился командир; на его невесёлом лице был заклеенный шрам от стрелы.

– Надолго у нас хватит провизии? – спросил, стоя напротив него князь.

Обращённые к пану глаза Дразги отвечали раньше, чем уста.

– Две недели не помрём, – сказал он, – но не поправимся… Муки мало… ртов стало больше… потому что и двадцать с лишним пленников нужно кормить.

Они молча стояли напротив друг друга, князь вдруг отвернулся и отправил его рукой.