– Нас возьмут голодом, – добавил он. – Ты не от меня, а от себя к нему рекомендуешься. Поглядим, что он скажет…

Не очень довольный навязанным посредничеством, Бусько нахмурился, почесался, но должен был исполнить приказ. Голод и для него был весьма страшен.

Князь, отправив посла, лёг в кровать, скрывая от Фриды то, что сделал. Он так удачно продвинулся в этом шаге, что, встав, он очень старательно и громко начал звать старого слугу и гневаться, что он где-то без ответа затерялся…

Это всё не обмануло Бодчанку, которая всё время ходила молчаливая, гордая, не показывая, как раньше, никакой нежности к князю, не излишней заботы о его судьбе. Князь также был к ней остывшим, точно она была ему втягость, но его связывали обещания, данное слово и немного потребность сердца, которое ни к кому не привязывалось, а к ней – привыкло.

С Буськом он говорил открыто, не нужно было играть никакой героической роли, ибо тот знал его слишком хорошо, с Фридой играл в трагического героя, полагая, что она поверит этой маске.

Все в крепости знали, что старый клубок (так называли княжеского шута) был верным слугой, а то, что он делал, было по поручению князя; с утра, когда потребовал, чтобы его выпустили, хоть это казалось подозрительным, открыли ему дверку… Дразга сквозь окно в стене подсмотрел, куда он направляется, и видел, что, покрутившись немного, он стороной пошёл к лагерю. Это натолкнуло его на раздумье.

Бусько должен был хорошенько подумать, какую принять на себя роль, входя в лагерь, что говорить и каким образом. Певец, немного шут, краснобай мог легче, чем кто-нибудь другой, полушуткой броситься на испытания, что не удалось бы обычному человеку. К несчастью, он пришёл в плохое время, когда в лагере царило раздражение и уныние, траур по убитому Фридрушу и по умершему от раны Казке Шецинскому.

Когда он входил в лагерь, его никто не спросил ни кем был, ни откуда и с чем шёл. Палатки по причине жары были открыты, люди вповалку отдыхали – видно, особо дел не было, только часовые под замком ходила.

С шатра князя Шецинского сняли его хоругвь и повесили чёрную; в нём виден был уже забитый и просмоленный гроб, возле которого горели свечи и пели ксендзы.

Большой шатёр Судзивоя с гетманской хоругвью ему легко было узнать. Сам он в лосином кафтане, без доспехов, сидел на пне у входа и разговаривал с Бартком из Вицбурга.

Увидев Буська, у которого была всей жизнью выработанная физиономия и фигура своего сословия, Судзивой нахмурился. Он никогда в жизни его не видел, но догадался, что это посол от князя и его придворный.