Лада рвала копытами стерню, пласталась, неся припавшего всадника. Рёв танков и настилающийся перебор лошадей. Клокочущее русское «ура». Им навстречу — пулемётные и автоматные очереди, минный заслон. Редели ряды казаков в безудержной конно-танковой атаке...

Но уже вихрят донцы пыль улиц, подавлены передовые очаги обороны! Безумное напряжение атаки, когда в любой миг ожидаешь смерти, постепенно теряется, — яснеет голова, действия обретают расчётливость.

Взвод Шаганова прочёсывал центральную площадь. Спешенные казаки растеклись ручейками по дворам, перестреливаясь с засевшими гитлеровцами. Левшунов со своим отделением добрался уже до колонн какого-то дворца с поникшим венгерским флагом, когда с верхнего этажа застрочил пулемёт. Казаки укрылись за колоннами. А Чикин повёл подчинённых вдоль стены, чтобы вход в здание забросать гранатами. Третье отделение Житника прикрывало товарищей сзади. Яков с сержантом Казьминым был с ними, наблюдая за штурмом. Первым подкрался к дверям Белоярцев, швырнул в крайнее окно гранату. Она мощно и гулко разорвалась внутри. Яков поднял полувзвод!

Дворцовое убранство, потолки с изображением мифических героев, парадная лестница, устланная ковровой дорожкой, на мгновение отвлекли взгляд Якова. Но казаки уже были на площадке второго этажа, громом очередей наполняя здание. Завеса пыли дрожала в овальном вестибюле. Яков оставил у входа бойца, побежал по ступеням наверх, держа трофейный вальтер. В высоких комнатах гудел под сапогами паркет. На обоях золотились причудливые узоры, в инкрустированных рамах висели картины с фигурами бравых мадьяров. Богатая мебель придавала комнатам помпезный вид. Голоса раскатывались как в церкви. К удивлению Якова, вели огонь из пулемёта двое гражданских — убитый мужчина и пленённая тонконосая красавица. Её чёрные волосы растрепались, смуглое лицо застыло в гримасе презрения. Она стояла со связанными за спиной руками, что-то шепча, а казаки смотрели на её полную грудь, ноги в подогнанных бриджах и сапожках наездницы. Щека Сёмки Кожухова, невысокого ладного хопёрца, переведённого из разведки за какую-то провинность, взбугрилась царапиной. Он мерцал сталью своих синеватых глаз, кривил губы в усмешке:

— Богиня войны, твою мать! Как тигра кинулась...

Яков приказал ему и калмыковатому Барбуданову отвести её в штаб. А сам с Казьминым и отделением Чикина продолжил обход здания. В подвале было темно. На окрик никто не отозвался. Бойкий парень, Тамахин, клацнул зажигалкой. Из-за огромной винной бочки оглушительно взлаял шмайссер. Во мраке прерывисто мигал огонёк вражеского автомата, — пули вонзались в стены, звонисто рикошетили, дырявили бока бочек. Распластанный на полу Яков подумал, что ранен, ощутив, как мокреет колено. Оказалось, растекается вино, — запах выдержанного портвейна становился всё резче.