— Отходи по одному! — приказал он, отползая.

И тотчас на звук загремел автомат. Не досчитались двоих — Тамахина и Дузя. На крики они не отозвались. Чикин швырнул гранату в дальний конец подземелья. Она ахнула с такой силой, что обрушился потолок. Товарищей, изрешеченных пулями, залитых кровью и вином, вынесли на площадку крыльца, озарённую, точно свечами, червонным отсветом заката...

На следующий день, когда Дебрецен был покорен ценой тяжёлых потерь, полк Ниделевича отвели в тыл. Яков присмотрел дом с верандой, окружённый поместительным двором и рядами виноградника. Немолодые хозяева, сухощавая темнобровая мадьярка и её длинноусый муж, встретили казаков с тревогой и пугливой суетливостью. Лайош, как представился мадьяр, немного понимал по-русски. Он объяснил командиру, что хочет угостить ужином. Левшунов, с перевязанной рукой, осипший после боя, приказал ему, дивя Якова знанием венгерского:

— Эдь ювэг бор![70] Да самое лучшее! Не жмись, дядька.

Лайош заулыбался, закивал.

Яков уединился с тремя командирами отделений в беседке, увитой виноградными лозами. Разлапистые листья уже пожухло желтели. А чёрные треугольные кисти, вызрев, отяжеленно висели на дугах. Яков, разобрав ход боя, распекал сержантов за гибель товарищей. Эти упрёки был несправедливы. Двое среди них, Левшунов и Чикин, сами получили лёгкие ранения, а в отделении Житника не пострадал никто. И всё же слов для оправдания не находилось. Прежде чем прийти на веранду, куда звал Лайош, приодевшийся в расшитый кунтуш, взводный проверил лошадей. Коноводы раздобыли духовитого люцернового сена! И Яков забывчиво постоял у коновязи. За дни карпатского похода лошади вымотались, исхудали донельзя...

Войдя на веранду с подвешенной под потолком лампой, Яков увидел обращённые лица и понял, что ждали его. Длинный стол под холщовой скатертью был накрыт по-праздничному. Поблескивали графины и бутылки с винами. В тарелках — ветчина, куски копчёного сазана, пучки лука и петрушки, лечо, поджаристые пышки.

Разлили рубиновое вино по стаканам. И было непривычно замечать, как брали их прокопчённые от пороха и табака заскорузлые казацкие руки. Яков поднялся:

— Прошу встать. Вот мы за столом... Получаются вроде как поминки. Пятерых товарищей положили в могилу. А ещё вчера Вася Дузь читал новый стишок про Россию... Тяжело на сердце. Должно, и на мне, взводном, есть какая-то вина. За каждым в бою не поспеешь... А казаки, наши братья, отдали жизни за победу. Память о них и то, ради чего воюем, едины. Помянем!

Выпили молча, с печальной торжественностью. Выпил и Лайош, и тут же удалился, очевидно, не желая своим присутствием затруднять гостей.