Второй тост подняли за Сталина. Потом Казьмин любо сказал о казачестве, предложил выпить за родную землю. Застолье разгоралось. Лайош выглянул через полчаса в двери и не поверил глазам:

— Jstenem![71]

И принёс из подвала ещё две бутыли красного вина. Даже для него, исконного винодела, было в диковину, что можно столько выпить за короткое время!

А донцы, впервые захмелев за многие месяцы, радовались возбуждённо и шумно. Гомонили, твердили друг другу о самом сокровенном...

— Ты, Петро, на коня своего не ори! Затаится — в бою подведёт.

— Голос такой. Чисто тракторный! И сам не рад. С одного края хутора докрикивал до другого. Споры выигрывал!..

— Об женчинах ты, Санька, понимать не могешь. Стручок зелёный! А я бы приголу-убил какую! Чтоб при теле была, не тарашка. Чем больше в бабе загребёшь, тем слаже. Ты её видать должон!

— Видать... Аль в темноте попадать разучился? Без иксплуатации... «прицел» сбился?

— Ого-го-го-го!

— Хе-хе-хех!

— Ай, маманя моя разлюбезная! Подсёк, как бубыря!

— Ты думаешь, Кожух с калмыком пулемётчицу в штаб сразу повели? Пока взводный с казаками по подвалам лазил, они эту суку в спальню затащили! Только ты не проболтайся! Погубишь ребят...

— У немцев танков ишо богато. Документально говорю! Заводы у них чертячьи. Учёных разных мастей как грязи. Я там был в плену, когда за царя воевал... Не зря ж «тиграми» прозвали! Без танков — документально говорю! — они б да-авно ляснулись!

— Баба моя искусница на блинцы. Что с вареньем жерделовым, что с творожком откидным. Тоненькие, ажник светятся. А ску-усные! Особливо с медком гречишным и топлёным маслом. Ага. А к ним — чаёк травяной! Как возвернусь, попрошу, чтоб уважила блинцами...

Никакие попойки в корпусе не поощрялись. И когда Лайош появился снова с графинами, Яков отправил его обратно. Хмельная братия, однако, не забывала, что за столом командир. Яков пил меньше остальных. Ему с трудом верилось, что эти краснолицые и весёлые бражники, гомонящие без умолку, только утром вышли из Дебрецена после суток непрерывных боёв. Сжималось сердце в тревоге, он уже по-командирски ощущал ответственность за бойцов. Никому из них, конечно, воевать не хотелось. Тем более на чужбине. Обрыдла фронтовая каторга до чёртиков! Вернуться бы к жене, подруге, детям! В этом заключалось единственное их желание. И вместе с тем они осознавали, что победа за семью горами и долами. Кому дождаться её, а кому — полечь...

Чубатый Андриенко, завзятый песельник, начал с ядрёных припевок, произнося первые слова протяжно, с притворножалобной гримасой: