— Воевать есть кому, — жёстче заговорил Соломахин. — Гораздо важней привить будущим офицерам уважение к традициям, заронить в их души святое отношение к казачеству.

— Я готов служить. Правда, есть просьба. Помочь разыскать родных.

— Поможем, — кивнул генерал, вздыхая. — Ты был в дороге и, наверно, не ведаешь, что Науменко вышел из ГУКВ? Примкнул к РОА Власова. Мне, его бывшему соратнику-кубанцу, это непонятно.

— Опять раскол, — заметил Павел Тихонович, уловив потемневший взгляд начштаба. — А кто ещё переметнулся к сталинскому любимцу?

— Увы, многие. Казачьи генералы Абрамов, Балабин, Бородин, Голубинцев, Морозов, Поляков. Донской зарубежный атаман Татаркин, астраханский — Ляхов. Знаешь, почему возник раскол? Немцы потеряли интерес к Краснову. Им нужно пушечное мясо! Поэтому они активно сотрудничают с Власовым, начавшим формирование армии и создающим своё управление казачье. Вот наши генералы — былые белогвардейцы! — и передались большевику, надеясь получить высокие должности. Иного объяснения нет! Паннвицу присвоено звание группенфюрера СС, он разворачивает дивизию в корпус и, несомненно, сторонник Власова. У них один хозяин — Гиммлер. А нам трудней! Приходится полагаться на собственные силы и возможности...

На везение Шаганова, в штабе оказался адъютант юнкерского училища. Он представился: подъесаул Полушкин. И с первого взгляда Павлу Тихоновичу пришёлся по душе этот молодой рассудительный офицер, который помог и чемодан донести до повозки, и уступил место рядом с казаком-кучером.

Необычно накалистое для начала марта солнце сияло над Альпами. Шоссе влеклось на запад, вдоль которого, ревя и пенясь, летела с гор взбаламученная Тальяменто. Уже настала пора таяния снегов, и поток играючи нёс мелкий коряжник, лесной сухолом. Встречные лучи заставляли щуриться, смотреть по сторонам. Справа тянулась каменная скальная громада, а по левую руку уступом уходил вниз берег, расступалась неширокая равнина. Мягкая бирюза неба, фиолетовый зубчатый горизонт по ущелью, малахитово-яркий блеск трав вдали, скученные домики селений под красной черепицей — вся горная панорама воспринималась с ощущением некой законченности, гармонии, точно бы пейзаж староитальянского мастера. Павел Тихонович, прогоняя сонливость, на подъёмах спрыгивал с повозки, шорохливо ступал по щебёнке обочины. Солнышко припекало, а воздух высокогорья слоился, окатывая лицо то ласковым ветерком, то ледниковым дыханием. Возница, узколицый, рослый донец, в тёмно-зелёной авиационной шинели, но с погонами урядника, после продолжительного молчания спытал: