В начале второго часа все выехали на почтовых лошадях к месту, где была сооружена виселица. При совершении казни присутствовали полицмейстер, оба его помощника, пять участковых приставов, много околоточных и городовых, товарищ прокурора и помощник секретаря окружного суда, городовой врач и общественный раввин.

Была допущена группа представителей киевских правых организаций, человек тридцать, во главе с Савенко. Говорили, что правые добились разрешения присутствовать при казни для того, чтобы убедиться, что Богров действительно будет казнён, а не подменен кем-то другим.

Двое городовых вывели Богрова из тюремной кареты, держа его под руки. Богров был без кандалов. Товарищ прокурора, показав на Богрова пальцем, спросил у присутствовавших:

— Ну, господа, опознаете, — он самый?

— Он самый! — дружно ответили собравшиеся.

Один сказал громко:

— Да, он. Я его в театре здорово побил.

Помощник секретаря суда зачитал приговор. Богров выслушал его спокойно, без смущения.

Товарищ прокурора спросил у Богрова, хочет ли он что-нибудь сказать раввину. Богров ответил:

— Желаю, но только в отсутствии полиции.

— Нет, это невозможно, — ответили ему.

Тогда Богров сказал:

— Если так, то можете приступить.

Богрову связали руки и подвели к виселице. Вокруг горели факелы. При их свете палач накинул саван. Богров спросил:

— Голову поднять выше, что ли?

Его подвели к табуретке и помогли на неё подняться.

Палач накинул петлю и, затянув её, выбил из-под ног табуретку. Богров повис.

Выждали пятнадцать минут, как и положено.

Кто-то из толпы бросил:

— Небось больше стрелять не будешь!