Коковцов отличался от всех остальных в правительстве тем, что говорил всегда длинно, рассудительно. Вместо одной фразы он мог сказать четыре-пять, высказав, однако, всё, что можно было бы сказать одной фразой. Он был очень вежлив со всеми, особенно с государем. За это его многие не любили, но государь за вежливость уважал и всегда терпеливо выслушивал его предположения и рассуждения.

Так было и на сей раз.

— Вы думаете, меня неправильно поймут? — спросил Николай II.

И премьер, вместо короткого ответа, вновь пустился в рассуждения.

— Всё, что есть верного и преданного вам в России, никогда не смирится с безнаказанностью виновников этого преступления, и всякий будет недоумевать, почему остаются без преследования те, кто не оберегал государя, когда каждый день привлекаются к ответственности неизмеримо менее виноватые, незаметные агенты правительственной власти, нарушившие свой служебный долг. Ваших великодушных побуждений никто не поймёт, и всякий станет искать разрешения своих недоумений во влиянии на вас окружающих вас людей и увидит в этом, во всяком случае, несправедливость.

— Я понимаю вашу мысль, — сказал Николай, — но я хотел, чтобы и вы поняли меня. Я намерен помиловать людей, которые честно несли службу много лет и ошиблись лишь однажды. Перечёркивать долгие годы их верной службы было бы неправильно.

— В этом есть и другая опасность, — предупредил Коковцов. — Вашим решением вы закрываете самую возможность пролить свет на тёмное дело, что могло дать только окончательное следствие, назначенное Сенатом. Бог знает, не раскрыло ли бы оно нечто большее, нежели преступную небрежность, по крайней мере, со стороны Курлова.

Коковцов сделал паузу, чтобы дать возможность государю спросить его мнение, но государь пока не намеревался вступать в дискуссию. Он просто сказал:

— Продолжайте, я вас внимательно слушаю.

— В вашем распоряжении всегда есть возможность помиловать этих людей, — сказал премьер. — Теперь же дело просто прекращается, и никто не знает и не узнает истины. Будь я на месте этих господ и подскажи мне моя совесть, что я не виновен в смерти Столыпина и не несу тяжкого укора за то, что не оберёг и моего государя, я просто умолял бы вас предоставить дело своему законному ходу и ждал бы затем вашей милости уже после суда, а не перед следствием.

Не любил Коковцов Курлова, как и тот не любил его, и не мог не воспользоваться случаем, чтобы отстранить генерала от дел. Если не от службы вообще, то хотя бы от министерства внутренних дел, полицейского сыска, где он был опасен для многих.