Доклад затянулся. Приближалось время завтрака, и государь сказал Коковцову:

— Отложите остальное, побеседуем после завтрака.

Коковцову показалось, что августейший монарх хочет сказать что-то сокровенное — не зря же он предложил сделать паузу.

— У меня на душе тяжёлый камень, который мне не терпится снять, — признался Николай II. — Я знаю, что этим разговором я причиню вам неприятность, но хочу, чтобы вы меня поняли.

Коковцов внимательно слушал, отложив в сторону свой доклад.

— Я не хочу, чтобы вы меня осудили, — продолжил государь. — Мне не так легко далось моё решение, но я не могу поступить иначе. Необходимо ознаменовать исцеление моего сына каким-нибудь добрым делом, поэтому я решил прекратить дело по обвинению Курлова, Кулябки, Веригина и Спиридовича. В особенности меня смущает Спиридович. Я встречаю его здесь на каждом шагу, он ходит, как тень, вокруг меня, и я не могу видеть этого удручённого горем человека, который, конечно, не хотел сделать ничего дурного, и виноват только в том, что не принял всех мер предосторожности.

Николай II помолчал, словно не решаясь приступить к главному, но потом собрался с мыслями.

— Я так счастлив, что мой сын спасён... Мне кажется, что все должны радоваться... Я решился простить этих людей, чтобы они тоже не мучились, не переживали...

Коковцов хорошо понимал, о чём идёт речь. Несомненно, царь знал, что Первый департамент Государственного совета потребовал от нарушителей объяснений, и, находя их совершенно неудовлетворительными, постановил испросить величайшее разрешение на предание дела Верховному уголовному суду после рассмотрения его в департаменте Правительствующего Сената.

Коковцов давно ожидал августейшего решения по этому делу, но государь медлил и не соизволил объявлять о своём решении. Теперь этот момент наконец-то наступил.

Говорил Николай, как всегда в сложных и щепетильных ситуациях, очень осторожно, как бы прощупывая позицию, которую занимает премьер-министр. И государь смотрел прямо в глаза Коковцову, ожидая ответной реакции.

Коковцов медленно ответил:

— Вижу, ваше величество, что вы уже приняли окончательное решение и, вероятно, привели его уже в исполнение.

Премьер не ошибся: государь ответил на его предположение кивком головы.

— Думаю, мои возражения будут бесцельными и только огорчат вас в минуту, которую я не хотел бы ничем омрачать. Но должен высказать вам то, что лежит у меня на душе, и не с тем, чтобы склонить вас переменить своё решение, а только для того, чтобы вы не имели повода упрекнуть меня в непредостережении вас от вредных последствий вашего великодушного шага. Ваше величество знаете, как возмущена вся Россия убийством Столыпина, и не только потому, что убит ваш верный слуга. С такой же лёгкостью могло совершиться гораздо большее несчастье. Всем было ясно до очевидности, что при такой преступной небрежности, которая проявлялась в этом деле, Богров имел возможность направить свой браунинг на вас и совершить своё зло с такой же лёгкостью, с какой он погубил Столыпина...