— Я те задам, ворог!

Рано утром, едва над уходящей за окоём дорогой запламенела заря, осветившая множество бездыханных тел на опушке и перед обозами, в лагерь руссов явилось большое посольство.

— Князь наш Вратислав, — обратился к Олегу и Владимиру высокий чернявый боярин в дорогой ромейской хламиде и горлатной шапке на голове, — видит гибельность и ненужность войны. Он шлёт вам дары, платит тысячу гривен серебра и просит вас оставить его земли.

Владимир с Олегом насмешливо переглянулись.

...С почестями и славой возвращались дружины на Русь, а имя молодого полководца Владимира Мономаха уже гремело по всей Европе от далёкой туманной Англии до солнечной Ромеи.

Конечно, молодой князь был доволен тем, что добыл и себе, и Руси воинскую славу, победил врагов, но тщеславие не уносило его, как многих его сверстников, в заоблачную высь, когда люди вокруг вдруг начинают казаться ничтожными и глупыми в сравнении с собой, своими делами, своим величием.

Постепенно Владимир вернулся к мыслям о Болеславе.

Словно предательское копьё, брошенное в спину, исподтишка, нагнала на возвратном пути русские рати недобрая весть: в Кракове объявились люди от Изяслава. И в то время, когда дружины отчаянно бились с чехами, Болеслав, сидя в тепле и покое, радушно принимал у себя в Вавельском замке послов злейшего врага своего нынешнего тестя и союзника.

«Может, всё-таки ошибкой был чешский поход? Что, окромя горы злата, принёс он земле Русской», — мучился сомнениями Владимир.

...Вскоре дружины добрались до Луцка. Здесь Олег очутился в объятиях своей юной жены. Обхватив мужа за шею своими тонкими смуглыми руками, дочь Осулука закружилась с ним в каком-то невообразимом бешеном половецком танце.

— Милый! Милый! — не обращая никакого внимания на собравшихся вокруг дружинников и бояр, радостно восклицала молодая княгиня.

Её распущенные волосы цвета вороного крыла разметались на ветру.

Владимир со снисходительной улыбкой смотрел на веселье этой пылкой, резкой, полной страсти и неуемного огня половчанки и думал о том, что его Гида ни за что не стала бы так проявлять свой восторг. Нет, на людях она держалась бы холодно и надменно, и только потом, оставшись наедине с мужем, молча уронила бы голову ему на грудь и расплакалась бы от счастья.

«Как же странно устроен всё-таки мир, — подумал Владимир. — Отчего люди в нём столь непохожи один на другого?»

...Гонец от отца встретил Владимира ещё на пути в Луцк. В первый день июня Гида разрешилась от бремени сыном. Младенца назвали Мстиславом, как того и желал Владимир, но по настоянию матери дали ему ещё и второе имя — Гарольд. Гида хотела, чтобы её погибшего отца помнили на Руси и во всём мире.