...После всё было как во сне: улыбки; мраморная купель в соборе Спаса, хлопоты, Олег в праздничном голубом кафтане, с золотой цепью на груди; держащая на руках ребёнка крёстная мать, молодая розовощёкая боярыня; славословия, пиры. Даже Гида, вечно хмурая и неулыбчивая, недовольная всем Гида — и та смеялась от души, хохотала до слёз, слушая отпускаемые весёлым подвыпившим Олегом шутки. Один он, Владимир, был задумчив, он словно предчувствовал: что-то делалось не то, что-то было не так.

Он понял это, когда князь Святослав внезапно вызвал его в Киев. Снова приходилось седлать коня, мчаться по дорожной пыли, наперегонки с буйным ветром, и с горечью размышлять: «Что я ему, подручник какой? И так, почитай, волости доброй не даёт. Туровские болота — и ничего больше. Доколе же, доколе?»

В отчаянии кусал Владимир губы, а сердце стучало в груди в такт мыслям: «Доколе, доколе?» — и стук этот тупой, ноющей болью отдавался в висках.

Глава 81 ГОРДЫНЯ

Глава 81

ГОРДЫНЯ

Били в глаза ярким светом толстые восковые свечи. В огромной гриднице толклись бояре, появились иноземные послы в дорогих парчовых, аксамитовых, бархатных одеяниях, всюду сверкало золото, драгоценные камни, и во главе этого великолепия важно восседал в высоком кресле великий князь Киевский Святослав Ярославич.

Лицо его под островерхой шапкой с собольей опушкой поразило Владимира своим землисто-серым цветом. Говорил он твёрдо, громко, но с видимым напряжением. И власть — власть вышняя, тяжкая словно бы струилась из Святослава, она проглядывала в каждом его жесте, в каждом движении, во всяком наклоне головы, во взгляде серых холодных глаз, даже в грозно топорщившихся усах. Не родным дядей, с детства хорошо знакомым стрыем, но чужим, далёким властелином, грозным, внушающим страх предстал перед Владимиром Святослав.

В гриднице сильно пахло ладаном, возле княжеского кресла курился фимиам.

Великий князь говорил:

Мы прочли послание брата нашего, христианнейшего государя, царя греческого Михаила, да продлит Всевышний его дни. И решили мы наказать врагов его, злочестивых корсунитов, кои отпали от православной веры и предались греховной арианской ереси[295]. Сын наш, князь Глеб, и сыновец наш, князь Владимир, поведут на Корсунь дружины новогородскую и туровскую. И да поможет нам Бог покарать нечестивых!

Глеб, сидящий по правую руку от великого князя, весь исполненный гордыни, супясь, взирал куда-то вдаль, поверх толпы бояр. Во всём, заметно было, старался он подражать своему властолюбивому отцу. Владимир сел сбоку от стольца, и ему хорошо был виден весь затканный золотом кафтан дяди с высоко поднятым жёстким воротником. От своих и отцовых киевских доброхотов он знал, что стрый тяжело болен, некая язва-«железа» растёт у него на шее, такая, что он даже кольчугу не может надеть. Немчин-лекарь Якоб говорил, что это «дурное мясо» и что его надо немедля вырезать. Вот как уйдут дружины на Корсунь, будет лекарь удалять Святославу «железу».