Писано в Риме, 15 мая, Индикта XXIII».

Прочтя папскую грамоту, Изяслав впал в отчаяние. По всему видно было: обхитрили его, обошли. И кто! Собственная жена и родной сын!

На его счастье, Григорий направил ещё одну грамоту — в Польшу, к Болеславу. В ней он призывал польского князя выступить в поход на Русь и помочь Изяславу вернуть Киев, обещая взамен дать Болеславу давно выпрашиваемую им королевскую корону.

Болеслав долго отмалчивался, примериваясь и прикидывая. Он не спешил воевать с Русью, помня долгие переговоры в Сутейске. Но вот пришла весть о смерти Святослава — смерти, нужной, как оказалось, не одному только Всеволоду. Смерть эта решала многое. В июле Болеслав двинул войска на Волынь.

...С каждым днём, с каждым часом Всеволод всё более мрачнел и сутулился, втягивая голову в плечи. Перед тяжёлым выбором стоял князь Хольти, и никак он не мог найти правильный путь к спасению. Послал гонцов к Олегу и Глебу, получил в ответ их грамоты, сидел в палате, хмурил высокое чело, думал, кусал от негодования губы, молчал. Наконец, он вызвал из Чернигова сына.

Они сели друг против друга в том самом покое, где когда-то совсем юный, робкий Владимир выслушивал речи старших. Всеволод ровным, тихим голосом говорил:

— Рать у Болеслава сильна. Наша же дружина измотана походами и не так велика числом. Думал я, Святославичи помогут, да, видно, застил им разум дьявол. Вот, Влада, посмотри, что они пишут. Вот Олегова грамота. — Всеволод с хрустом развернул свиток и начал читать: — «Не дам те ратных, стрый. Самому надобны. Дашь Чернигов — тогда помогу». Торговаться вздумал, петух!

Князь Хольти с презрением сплюнул.

— Ну и лиходей! — процедил сквозь зубы возмущённый до глубины души Владимир. — Но может, в самом деле, уступить ему Чернигов? Я обратно в Смоленск отъеду. Ведь по ряду Ярославову их, Святославичей, черёд Черниговом володеть. Они по лествице родовой меня старше.

— Ты глупости не болтай! — одёрнул его Всеволод. — Нет, не бывать такому! И не вспоминай больше про лествицу, сын. Нельзя этим злодеям и дуракам ни в чём уступать! Иначе сам в дураки и злодеи попадёшь! Ну да и чёрт с ним, с Олегом! Себе хуже сделает, не нам. Глеб — тот опасней. Вон что писать осмелился: «Ты, стрый, мне отныне не господин. Новый Город издревле вольным градом был, таков он и поныне. Боле дани те не пришлю. И речи соромные бояр твоих терпеть не стану. Тому, коего ты прислал, остриг я бороду и повелел убираться восвояси. Тако и впредь будет. Ты сам по себе, а я сам по себе. На том слово моё крепко. Глеб».