– Я провожу вас, – сказал Максим.

Он развернулся и повел их мимо сгорбленных старушек с ходунками и старичков в инвалидных креслах по ярко освещенному коридору. Нужная комната располагалась в его дальнем конце.

В центре комнаты стояла узкая койка вроде больничной, а рядом с ней – несколько стульев, принесенных, по-видимому, специально для них. На кровати лежал морщинистый старик с иссохшим лицом и тонкими как щепки руками. На почти лысой, покрытой пигментными пятнами голове и из сморщенных розовых ушей торчали клочки седых волос. Заострившийся нос напоминал клюв хищной птицы, а бледные губы едва можно было разглядеть. Когда они вошли, его правая рука затряслась, а правый уголок рта приподнялся в подобии улыбки.

Максим наклонился к отцу и что-то прошептал ему на ухо.

Старик ответил, но Нина не смогла разобрать ни слова.

– Он говорит, что рад с вами встретиться, Аня Уитсон. Он долго вас ждал и благодарит вас всех за визит.

Мама кивнула.

– Садитесь, пожалуйста, – Максим указал на стулья. На столе возле окна стоял медный самовар, рядом тарелки с варениками, яблочным пирогом, нарезанным сыром и крекерами.

Василий что-то сказал; его голос потрескивал, как сухие листья.

Максим выслушал его и покачал головой:

– Прости, папа, я не понимаю. По-моему, он говорит что-то про дождь, но я не уверен. Я запишу ваш рассказ на диктофон. Вас это устроит, Аня? Могу я к вам так обращаться?

Мама разглядывала сверкающий медный самовар и ряд фарфоровых чашек с серебристой каемкой.

– Да, – ответила она по-русски и махнула рукой.

Нина сообразила, что все еще стоит, и села на стул рядом с Мередит.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Слышно было лишь, как стучат капли дождя.

Мама медленно вдохнула и выдохнула.

– Я так долго рассказывала эту историю одним способом, что даже не знаю, с чего начать.

Максим включил диктофон. Послышался громкий щелчок, и началась запись.

– Меня зовут не Аня Уитсон. Ею я стала позже. – Она сделала еще один глубокий вдох. – Меня зовут Вера Петровна Марченко-Уитсон, и я родом из Ленинграда. Я неразрывно связана с этим городом. Когда-то давно я знала каждую его улицу не хуже, чем свои ладони. Но вас интересует не моя юность. Да и юности у меня, признаться, толком не было. Мне пришлось повзрослеть уже в пятнадцать, когда арестовали папу, а к концу войны я превратилась в старуху… Но это уже середина истории, а начинается она в июне 1941 года. Я возвращалась домой из деревни, где у нас был огород, там мы выращивали овощи для заготовок на зиму…

Нина закрыла глаза и откинулась на спинку стула, представляя то, о чем сейчас рассказывала мать. Это были события, уже знакомые им по сказке, – только теперь они происходили в реальности. Не было больше ни Черного князя, ни принца, ни гоблинов. Одна только Вера: сперва влюбленная девушка, молодая мать… а затем напуганная женщина, роющая окопы на Луге и бредущая мимо разрушенных бомбами зданий. Слушая, как погибла Ольга, а потом умерла Верина мама, Нина смахивала слезы.