– Она умерла, – сказала мама с душераздирающей простотой. – Сын спрашивает меня: Мамочка, что с бабушкой? – и я мучительным усилием

подавляю слезы.

Я накрываю маму одеялом, стараясь не замечать, как исхудало за месяц ее лицо. Может, мне следовало кормить ее силой? Этот вопрос будет мучить меня всю жизнь. Но если бы я кормила ее, то сейчас накрывала бы одеялом дочь или сына – разве я могла это допустить?

– Мама, – снова зовет меня Лева.

– Бабушка теперь с тетей Олей, – говорю я, но, вопреки стараниям, мой голос срывается, и дети начинают плакать.

Успокаивает их Саша. У меня уже не осталось слов утешения. Я заледенела до самых костей и боюсь, что от любого прикосновения разобьюсь, точно яйцо.

Я долго сижу подле мертвой мамы в нашей холодной и темной квартире, склонив голову в запоздалой молитве. Мне вдруг вспоминаются те слова, которые мама говорила мне, когда таким же безутешным ребенком была я сама. «Мы больше не будем о нем говорить».

Много лет мне казалось, что она боится упоминать о папе из-за того, что это опасно для нас, поскольку его считают преступником, но сейчас, сидя рядом с ней, я могу поклясться, что чувствую, как она шевелится, как касается моей руки, – и впервые за много месяцев ощущаю тепло. Теперь я понимаю, что она имела в виду, произнося те слова.

Двигайся дальше. Забудь, если сможешь. Живи.