В такой мерзлой земле могилу не выкопать. Я должна была догадаться об этом раньше. И я бы догадалась, будь в голове хоть какая-то ясность, но от голода мысли путаются, я думаю тяжело и медленно.

Саша бросает на меня взгляд, полный невыносимой печали. В этот миг мне хочется сдаться, рухнуть в сугроб и ничего больше не чувствовать.

– Я не могу ее здесь бросить, – говорю я, не в силах даже прикинуть, сколько тут трупов. Домой маму тоже не отнесешь. Так поступали многие наши соседи, отводили в квартире уголок для покойника, но я не могу.

Саша кивает и идет вперед по темному, тихому кладбищу, волоча санки мимо сугробов.

Мы хватаемся за руки. Только так мы можем быть уверены, что не потеряемся. Наконец находим свободный участок под обледеневшим деревцем, ветви которого согнулись под тяжестью снега. Мне хочется верить, что это хрупкое дерево сумеет защитить маму – раз уж я не сумела.

Мы решаем положить ее здесь; наши голоса сквозь метель еле слышны. Я запомню это дерево, смогу узнать его и однажды найду маму здесь или, по крайней мере, приду сюда подумать о ней. С этого дня, где бы я ни была, я стану поминать ее каждый год четырнадцатого декабря. Этого мало, но это лучше, чем ничего.

Я падаю на колени в снег; хоть мои пальцы даже в варежках дрожат от холода, я развязываю веревки и стягиваю с санок мамино замерзшее тело.