Я привлекаю детей еще ближе. Даю им выпить немного вина, что принес Дима, но для Левы этого недостаточно. Вытащить еду в набитом вагоне я не могу. Здесь меня убили бы даже за кусочек дуранды, не говоря уж о колбасе.

Я засовываю руку в карман пальто и достаю горсть земли, собранной возле сгоревших Бадаевских складов.

Лева с жадностью жует землю, смешанную с расплавленным сахаром, и просит еще. Я делаю единственное, что приходит мне в голову: надрезаю палец и кладу ему в рот. Он сосет теплую кровь, как младенец – молоко матери. Мне больно, но куда больнее слышать хрип в его легких, чувствовать, как горит его лоб.

Я вполголоса рассказываю детям истории про себя и их папу, про сказочную любовь, которая теперь кажется столь далекой. Именно тогда, под стук колес, почти впадая в ступор от кашля сына и вопросов дочери об отце, я и начинаю называть Сашу принцем, а Сталина – Черным князем; в том вагоне Нева становится волшебной рекой.

Дорога в поезде длится целую вечность. От долгих часов тряски у меня все болит. Только сказка помогает нам троим сохранить рассудок. Если бы не она, я, наверное, стала бы плакать или кричать.

Наконец мы подъезжаем к Ладожскому озеру. Лед простирается до самого горизонта; за окном, затуманенным паром от дыхания, я вижу лишь белую пелену.