– Конфет нет, – говорю я и целую его впалую синеватую щеку. Я снова надрезаю себе палец, и Лева сосет его до тех пор, пока я могу терпеть боль.

Я все пою и пою, уже толком не сознавая слов, и вдруг понимаю, что он не дышит.

Я целую его холодную щеку и губы и будто бы слышу, как он говорит: «Я люблю тебя, мама», но это, конечно, только грезится. Мне никогда не забыть, как он угасал день за днем, как я дала ему умереть. Наверное, нам не стоило покидать Ленинград.

Мне кажется, что я не смогу выдержать эту боль, но я справляюсь. До конца этого дня и часть следующего я лежу рядом с ним, обнимая его и чувствуя, как он коченеет. В обычное время такое вряд ли бы разрешили, но сейчас далеко не обычное время. Наконец я поднимаюсь с койки.

Как бы мне ни хотелось лежать с ним так вечно и медленно заморить себя голодом, я не могу этого сделать. Я дала слово Саше.

«Не сдавайся», – сказал он, и я обещала.

С окаменевшим сердцем я оставляю мертвого сына лежать на койке у двери и снова пускаюсь в путь. От сына у меня остались лишь дата в календаре и потрепанный игрушечный кролик в чемодане.

Не буду рассказывать, что пришлось сделать, чтобы добыть место в поезде. Это не имеет значения. Я теперь даже не я. Я полумертвая, седая старуха, которая никак не отыщет покой, которая хочет лечь, закрыть глаза и сдаться. Горе неотступно следует за мной, искушая опустить веки.