Я словно впервые замечаю, как бледна моя дочь, какие у нее серые, в струпьях, губы, на шее воспалились нарывы, волосы вылезают клочьями.

Как я могла всего этого не видеть?

– Но… – я оглядываюсь, – вы же сказали, что его не пустят на поезд.

– Эвакуируемых слишком много. Никто не повезет умирающих. У вас есть бумаги на себя и дочку?

Как я сразу не поняла, что она пытается мне сказать? И как объяснить, каково это – внезапно понять? Даже нож в сердце не причинил бы мне столько боли.

– Вы предлагаете бросить его умирать? Одного?

– Он умрет в любом случае. – Медсестра смотрит на Аню: – А ее еще можно спасти. – Коснувшись моей руки, медсестра добавляет, перед тем как уйти: – Мне жаль.

В полном оцепенении я гляжу ей вслед. Не знаю, как долго я так стою, но тут раздается гудок паровоза, и я перевожу взгляд на дочь, которую люблю больше жизни, а затем на сына, которого у меня хочет отобрать смерть.

– Мама? – хмурится Аня.

Я беру ее за руку и вывожу из больницы. Возле вагона я опускаюсь на корточки.